Они и сейчас часто цапались, так и не остановившись за проведенные бок о бок две недели, однако теперь их размолвки напоминали больше движение по инерции. Просто укоренившуюся привычку. Лишь изредка Лекс на самом деле поддавался истинной потребности поставить Арман на место, но если в прошлом ему хотелось это сделать скорее в целях самозащиты, то сейчас нападал именно он.
В большей степени потому, что не понимал, какого черта с ней творится, и не принимал то, как сам на это все реагирует.
После того, как они отдалились от леса, с Арман начало происходить что-то странное. Если в лагере она стабильно раздражалась, то теперь ее бросало во все стороны по одной и той же схеме. Ежедневно.
На протяжении первой половины дня она была непробиваемо спокойна. Ее амок, казалось, пропадал, и на первый десяток часов каждого дня она затихала, замыкаясь в себе. Иногда она бесилась на реплики и вопросы Лекса, которые считала глупыми, ежедневно они оба срывались на повышенный тон, выплевывая друг в друга обидные слова, но при этом девчонка не демонстрировала ни единой «громкой» эмоции. Раздражение вспыхивало и тут же становилось фоном.
Лекса каждый раз поражал такой уровень самоконтроля, потому что его дела обстояли гораздо хуже. Ему требовалось время, чтобы унять сводящую зубы злость.
Но стоило солнцу склониться к горизонту, вокруг начинал витать тонкий аромат страха. Арман не подавала виду, но Лекс мог с феноменальной точностью определить, когда наступает этот момент, — обоняние улавливало перемену, желудок тянуло обостряющимся голодом.
И следом наступала стадия ярости. Всегда. Каждый чертов день. Переход к ней происходил очень стремительно, словно именно эта эмоция основная, а страх лишь предвестник, как усиливающийся ветер перед раскалывающими небо разрядами молнии.
Каждый вечер Арман злилась. Беспричинно. Обычно к тому времени они уже успевали достаточно наспориться за день и несколько часов вовсе не разговаривали. Воздух моментально наполнялся удушающей злобой. Арман превращалась в фурию, вспыхивающую от каждого лишнего слова. В такие моменты от нее держались подальше все, кроме Ноа, которую в целом, по мнению Лекса, мало что могло отпугнуть от подруги.
Он бы, возможно, не замечал изменений настроения Арман, если бы ее ежедневное «представление» не смывало с него любые, даже мельчайшие оттенки спокойствия. Почти мирные утра, в которые они очень пытались друг друга не бесить, лишь изредка проверяя оппонента на стойкость, чрезвычайно сильно выделялись на контрасте с вечерами, наполненными постоянными попытками сдержаться и не поддаться исходящей от Арман ярости, которую хотелось втянуть носом, прижавшись к ее шее.
Чтобы прочувствовать лучше, как она сменяется страхом перед ним. Другим. Не таким, какой ощущался за минуты до того, как мир погрязнет в агрессии. Когда дело касалось Лекса, страх Арман становился особенным. Несколько раз им пришлось схлестнуться в те часы, когда девчонка была неадекватной, и всегда к концу грязных «диалогов» она его боялась. Искренне. По-настоящему.
Это чувство возникало стремительно. Совершенно неожиданно. И становилось тем, от чего амок заходился в ярком восторге. Его завораживали ее сила и бешеная жестокость, на которую, по его мнению, Арман способна, но больше всего ему нравилось то, что все это гаснет, стоит им оказаться ближе. Сменяется страхом и тем, что постепенно Лекс начинал понимать.
Это походило на… подчинение. Беспрекословное повиновение.
Он пытался вытащить Арман на откровенный разговор, но та словно вообще не понимала, о чем он говорит. Смотрела на него, как на идиота, и просто съезжала со сложной темы.
И каждый вечер вновь поддавалась ярости, еще больше путая.
— Они часто с тобой болтают? — спросил Лекс, не выдержав давящую на подкорку тишину.
Арман насторожилась и медленно отняла от головы незанятую водой руку, которой почесывала висок, спровоцировав вырвавшийся вопрос.
— Вообще не затыкаются, — пробубнила она. — Они знают, что я люблю тишину, и не позволяют мне ей насладиться. Никогда.
— Любишь тишину? — Лекс провел по воротнику куртки вниз и вверх, изображая болтающиеся на ее шее наушники.
— Попробуй пожить три года в никогда не смолкающем бубнеже, — Арман ядовито улыбнулась, но голос не прозвучал ожидаемо издевательски. Выглядело как попытка защититься, но слишком плохо реализованная. — Музыка их заглушает.