— А раньше тебе что мешало?
— Люди.
— Что они говорят обо мне? — будто бы равнодушно проговорил Лекс, даже не надеясь, что сработает.
Еще ни разу ни один наводящий вопрос не позволил выпытать у Арман то, как ее амок реагирует на находящегося рядом меченого.
— Что ты придурок, — отрезала она, и он даже не удивился. Предсказуемо. — И жалок, раз уж элементарные вещи освоить не можешь.
Арман выразительно посмотрела на его пальцы, и туман на секунду потемнел. Она удовлетворенно улыбнулась, прекрасно по этому откровенному признаку поняв, что смогла зацепить.
— Куда мне до тебя, — процедил Лекс, мысленно укачивая проснувшихся демонов, которые в любом случае останутся голодными, не добившись от Арман отдачи.
Иногда он скучал по настоящей ругани. По их ругани. Исключительной. Единственной в своем роде. Принадлежащей только им двоим.
Лекс тихо хмыкнул, поймав себя на мысли, что подобные стремления отдают мазохизмом. И раздвоением личности. Амок мечтает напиться до тошноты страхом, смешанным с приторно-сладким счастьем, а он сам желает утонуть с головой в злости и охрипнуть от громких слов.
Им бы третьего. Кого-то нормального.
Постепенно разгорающееся желание доказать, что Арман его недооценивает, сделало невозможное. Любые звуки затихли. Тихий скрип, с которым девчонка перекачивала воду между сосудами, скрылся в вакууме. Взгляд расфокусировался, а пейзаж помутнел.
Это чувствовалось иначе, чем в те моменты, когда туман появлялся под гнетом чужой магии. Организм не будоражило принуждением. Удовольствия от тепла чужой кожи тоже не последовало. Но с головой накрыло другое — более мрачное. Властное. Непроницаемо темное.
Лекс опомнился только тогда, когда до слуха донесся стук фильтра о землю. Он сконцентрировался на правой ладони и приблизил ее к лицу, рассматривая витки тумана. Оттенком они оказались гораздо темнее тех, что все еще окутывали левую руку. И управлять ими стало намного проще — он тут же смог воспроизвести замысловатый узор, складывающийся в сложный рисунок.
Он посмотрел на Арман и тяжело сглотнул, сталкиваясь с восторгом на дне ее зрачков, которые практически полностью скрыли радужку за глубокой чернотой, пока губы медленно растягивались в совершенно незнакомую в своей радости улыбку. От нее повеяло чем-то, поразительно похожим на счастье. Это ощущение заставило туман стать еще темнее — счастье слишком сильно пахло облегчением.
Арман приблизилась в доли секунды. Опустившись коленями на землю, она поднесла кончики пальцев к туману и улыбнулась шире, когда на подушечках начали расползаться узоры ожога. Ее кожа плавилась, но возрастающая радость не позволяла почувствовать ни унции боли.
Арман не могла отодвинуться, во все глаза наблюдая за тем, как ожог постепенно пожирает пальцы, добираясь до пропитанной светлой магией ткани.
Это чувствовалось слишком хорошо. Как что-то очень личное. Гораздо более доверительное, чем прикосновение к чужой палочке. При особо близких отношениях волшебники позволяли партнерам дотрагиваться до своего оружия, если такое нарушение личных границ переставало быть оскорбительным, и до этого момента возможность носить ее древко воспринималась Лексом как самое большое откровение в его жизни.
Однако сейчас его накрыло еще более обнаженное ощущение. Почти интимное.
Но когда Арман одернула руку, все же скривившись от боли, и заговорила, все впечатление рассыпалось сотней мелких осколков и превратило туман не просто в темный, а в практически черный. На одно мгновение, но Лекс поддался злости, способной стереть реальность из бытия.
— Наконец-то, — радостно выдохнула Арман, отодвигаясь. Она выудила из карманов перчатки и натянула их прямо на поношенные «бинты». — Можно перестать друг над другом издеваться.
Поднимающийся из глубин солнечного сплетения утробный рык почти сорвался, но огромными усилиями Лекс успел себя остановить.
Он пристально смотрел в ее лицо, сузив глаза, и сохранял молчание, пропуская мимо ушей все, что она дальше говорила. Он почти не улавливал дальнейшие распоряжения, следя за тем, как беспрерывно шевелятся губы, то и дело складываясь в удовлетворенную улыбку. По настоящему обратить внимание на произносимое он смог только тогда, когда Арман пощелкала перед его глазами пальцами, силой вырывая из постепенно затягивающей рассудок бессильной ярости.
— Ты меня слушаешь? — нетерпеливо рявкнула она. — Среди твоих вещей есть что-то особенное? Может, напоминающее о важных для тебя людях?
Лекс не пытался себе ничего объяснить. Даже не попробовал подумать о последствиях. Единственное, что крутилось в голове, — желание испепелить витающее вокруг счастье.