Он размеренно уничтожил туман с ладоней и медленно расстегнул куртку, внутренне воя от того, насколько внимательно Арман за ним следит. Нащупав крохотный предмет, он молча продемонстрировал ей кольцо отца. Потянув уголок губ вверх, он огладил большим пальцем узор, с мрачным удовлетворением вкушая то, как улыбка стирается с лица напротив.
Он ждал. Это должно произойти. Должен раздаться щелчок предохранителя. Арман должна стать самой собой, наконец окатить его кипящей яростью и смыть отвратительную радость, которая драла кожу, вскрывая забытые шрамы.
Но Арман молчала, пристально смотря ему в глаза. Не говорила ничего, не дышала и словно ничего не ощущала. Время будто замерло, и даже листья с деревьев, кажется, перестали падать, зависнув над землей.
Лекс не поверил, когда ее губы дрогнули. Она почти неслышно усмехнулась и, поднявшись, отступила на шаг. Покачала головой и кашлянула, прочищая горло.
— Что ж, — сухо заговорила Арман, посмотрев на валяющийся на земле фильтр. Подняв его и, закрутив крышку на бутылке с очищенной водой, зажала их подмышками и продолжила, так и не удостоив собеседника ни единым случайным взглядом: — Тогда тренируйся именно на этой вещи. Твое отношение станет стимулом. Ты должен научиться контролировать силу тумана, если не хочешь уничтожать все, к чему прикасаешься.
Она медленно развернулась и, не сказав больше ни слова, двинулась к расположившимся на привале чуть поодаль от них остальным. Она удалялась с высоко поднятой головой и, только отойдя на несколько десятков шагов, позволила расправленным плечам опуститься.
Лишь тогда Лекс уловил второе за день яркое чувство. Но оно стало вовсе не тем, которого он ожидал и жаждал. Оно не было ядовитым. Так и не стало взрывоопасным.
Все вокруг вдруг пропиталось такой горечью, что этот вкус не смогли бы перебить и все сладости мира.
* * *
Во всей этой вакханалии есть положительный момент: ублюдок меня боится. На рандеву к Лукасу водили всех, кроме меня. Интересно, чего он боится? Он знает, что без палочки я максимум могу навредить только самой себе. Возможно, думает, что моя физическая сила уже выросла настолько, что я придушу его собственными руками, и меня никто не остановит?
Правильно думает.
Пора признать, Кэли, ты облажалась. Снова. Сколько раз ты говорила себе никому не доверять? Сколько еще раз тебе нужно удостовериться в том, что люди — беспринципные твари, чтобы наконец уяснить, что ты всегда остаешься один на один с окровавленным ножом, который выдираешь из собственной спины?
Кажется, у меня начинается истерика. Чтобы не рыдать, нужно смеяться. Что ж. Надо найти то, над чем можно посмеяться.
Итак, что мы имеем на данный момент. Со мной постоянно пытаются общаться. Голоса в голове вроде являются симптомами шизофрении? Не припомню такого в моей истории болезни. Аделин была бы в восторге. В очередной раз прописала бы мне что-то, что сделало бы меня несоображающим ласковым солнышком, на отходосах мечтающим вздернуться.
С каждым днем я все больше склоняюсь к тому, что версия Лукаса о том, что голоса — какое-то расстройство, близкое к диссоциативному, имеет под собой здравые основания. Удар по рассудку при таком резком скачке темной магии должен быть колоссальным, но по факту я не чувствую его на себе. Дело только в голосах, и пока они не влияют на эмоции. Ни у одного из нас. Есть предпосылки, но пока это просто общение без каких-либо последствий.
У каждого из нас есть один выраженный лидер, остальные… они как фон. Пока сложно сказать, но почему-то мне кажется, что это самовнушение. Мы еще ни разу не видели людей с несколькими метками, и, может, мы просто приняли за правду то, что голосов должно быть больше? Может, мы их себе придумали?
Мой голос, в отличие от голосов других, кажется более разумным. Со всеми постоянно болтают, но у них главная тема — наше заточение. Мой голос склонен рассуждать на темы, которые обдумываю я, а не навязывает он.
Голос говорит о себе в женском роде и любит пофилософствовать о мироустроении, о том, как раньше волшебники взаимодействовали с лишенными. Иногда она просто болтает о всякой несущественной чуши. Утром она принялась пересказывать мою жизнь во Франции со своими оценочными суждениями. Наши мнения разошлись только относительно Жана — она посчитала его слабаком, который точно не вывез бы мой характер. Жан вывез полтора года — ему памятник стоит поставить за терпение.
Есть еще кое-что. Иногда она затрагивает темы… Иногда она копается в моих худших поступках, рассуждает о мотивации и говорит о том, что понимает меня. Это кажется мне самым странным. Мы точно знаем, что мысли носителя доступны, так что, возможно, она шепчет мне то, что я хочу услышать? Пытается со мной подружиться?