Я в полнейшем ступоре. Однажды голос победит. Всегда побеждает. Зачем она добивается моего расположения, если скоро мое мнение просто сотрется из реальности?
В последние дни она все чаще шепчет о том, что я заслуживаю свободы, а те, кто меня мучают, достойны смерти. Нет. Она сказала, что они мучают «нас». Это начало следующей стадии? Она давит на слабости, чтобы зародить те эмоции, которые позволят на меня влиять? Мы все еще не знаем, способны ли онивызывать эмоции с пустого места или должны быть хотя бы минимальные предпосылки. Логичнее, что должны, но тогда…
Все те амоки, которые сейчас последовательно разрушают поселение за поселением, хотели этого, пока еще были в себе? Хоть немного, но все же хотели?
Если так, то этот мир не заслуживает спасения.
Все мы заслуживаем гореть.
Лекс посмотрел на спящую у костра Арман и отложил ее дневник, больше не выдерживая того, что буквы пляшут перед глазами из-за беспрерывного дрожания ладоней, реагирующих на чужой эмоциональный фон.
Вокруг снова витал страх. Одна из тех разновидностей страха, которая не будоражит, не настораживает, не запускает под кожу терпкое ощущение власти.
Человеческая.
Та, которая взывает к сочувствию.
Арман снились кошмары, которые превращали внешне жесткую и морально сильную девчонку в кого-то обычного, и это очень сильно контрастировало с тем, чем от нее веяло на протяжении последней недели. Перед сном она в очередной раз протащила его через сеанс ежедневного приступа крошащей зубы ярости, которая затем бесследно стерлась. Воздух перестал гудеть, и Арман тут же легла спать, сторговав себе несколько часов у согласившегося выдержать двойную смену дозора Кея.
Как правило, до самого утра от нее не доносилось ни единой эмоции, словно она вовсе не имела никаких меток, и это делало последние дни Лекса совсем невыносимыми. С момента происшествия с кольцом они не разговаривали, если, конечно, то, что они делали ранее, можно приравнять к нормальному диалогу. Она давала ему краткие инструкции с утра и следила за его успехами, но озвучивала указания отстраненно, вообще его не замечая.
Словно его вовсе не существовало.
Он отдал бы многое, чтобы она снова начала огрызаться. Ругаться. Бесить своим непреклонным отвратительным характером. Просто дразнить обидными словами. Делать хоть что-то, лишь бы перестала его игнорировать и все время швырять от тотальной бессильной ярости к нестерпимому чувству вины, которые обострялись с каждым днем, напоминая о предпочитаемой ими ранее определенной системе. Скандалы, короткие перебранки, почти спокойные разговоры, недолгое взаимное игнорирование, текущая по венам ярость, окрашивающая серую реальность в яркие краски. И самое заманчивое. То, ради чего хотелось просыпаться и касаться кожи Арман снова и снова, забывая о том, кто она такая.
За прошедшие дни Лексу пришлось к собственному омерзению признать, что все предыдущие недели он стремился к этим тренировкам, как неотесанный мальчишка, которому вручали желаемое всей душой на ограниченное количество времени. Ему пришлось смириться и с тем, что то счастье, которое запускала по его сосудам Арман ощущением своей кожи, слишком сильно по нему било.
У него не получалось сопротивляться. Да и, если оставаться честным хотя бы с самим собой, он не особо пытался. А если быть совсем уж откровенным, сорвался на идиотский поступок он исключительно потому, что от ощущений ее радости ему самому хотелось выть.
Когда необходимость ежедневно прикасаться друг к другу отпала, а Арман перестала его замечать, Лексу пришлось принять, что эти сдобренные несерьезными перебранками мгновения один на один за недолгое время стали лучшими в каждом его дне. Когда эта часть его жизни испарилась, возникло неуемное желание скулить от невозможности к ним вернуться.
Сейчас ему осталось только тотальное игнорирование и традиционная вечерняя злость, от которой капилляры в радужках лопались, а ладони окрашивались темными следами от стиснутых до боли пальцев. Арман перестала хоть как-то раздражаться вне этих вечерних злобных минут, даже на его целенаправленные попытки ее спровоцировать, к которым он прибегал просто потому, что никак не мог смириться с пустотой между ними.
Девчонка будто огородилась коконом равнодушия, тщательно отмахиваясь от любого вмешательства извне.
И, черт возьми, это оказалось гораздо неприятнее, чем Лекс ожидал. Выяснилось, что больше всего в Арман его бесит ее способность виртуозно сделать вид, что он пустое место.