Очередной виток страха потек по земле и, достигнув его, окутал руки, сковывая пальцы новой дрожью.
Интересно, наркоманы чувствуют себя так же, когда видят перед глазами жгут и несколько тонких шприцев? Они так же готовы довольствоваться жалкими крохами желаемого?
Усевшись поудобнее, Лекс проверил прижимающуюся спиной к его бедру спящую Гленис, но ее лицо было совершенно безмятежным, лишь изредка она хмурилась, сильнее прижимая руки к себе в попытке сохранить больше недостающего тепла.
Вновь вернувшись взглядом к Арман, он склонил голову на бок, рассматривая ее силуэт.
В такие моменты она становилась по-настоящему человечной и больше напоминала девушку из дневника. Та, другая, с которой Лексу так и не удалось познакомиться, чувствовалась такой же сильной и бескомпромиссной, но вместе с тем на страницах четко прослеживалась уязвимость. Ту девушку жизнь жестко ранила, переламывала на мелкие осколки костей и заставляла нести на хрупких плечах огромный груз несчастной судьбы.
Сейчас Арман тоже казалась уязвимой. Свернувшись на холодной земле и подложив под голову рюкзак, она цеплялась за прижатые к груди колени и иногда тихонько что-то бормотала, время от времени срываясь не едва слышные всхлипы. Шепотом звала отца.
Ее лицо практически полностью скрывали разметавшиеся волосы, выбившиеся из натянутого на голову капюшона, и пальцы зудели желанием убрать пряди, чтобы увидеть искаженные искренностью черты. Той искренностью, которую Арман никогда не демонстрировала окружающим в минуты бодрствования.
Хотя, быть может, ее друзья видели то, что она прятала от остальных. Лекс не знал, насколько откровенной она может быть с близкими, но почему-то не сомневался, что Кей тоже имеет ограниченный «пропуск» на этот уровень доверия.
Лекс не был уверен даже в том, что она по-настоящему откровенна с самой собой. Арман выглядела как человек, который прячется от мира за выстраиваемыми непреодолимыми стенами, скрывающими истинное положение вещей и от нее. В некоторые моменты она остро напоминала ему его самого в том, как ставила перед собой цели и игнорировала их несбыточность.
Боялась ли она умереть так же, как он? Или ей двигал страх другого рода?
Он хотел бы знать ответ, но прекрасно понимал, что Арман никогда ему это не позволит.
Впрочем, сейчас она не собиралась отвечать ни на один его вопрос.
Лекс никак не мог забыть горькое разочарование, которым обросла Арман, стоило ему предъявить ее взору кольцо. Не мог выкинуть из головы опасный блеск в глубине зрачков, пока он намекал, что именно эта вещь является для него самой дорогой. Не мог смириться с холодом, веющим от выстроенных между ними барьеров, которые Арман добавила к уже имеющимся, чтобы скрыть любую слабость, на демонстрацию которой раньше иногда решалась.
Несколько неправильных секунд вернули их к началу.
Лекс позволил себе погрузиться в воспоминание, которое очень долго пылилось где-то на задворках сознания. Оно долго было запечатано на полке, на которой хранились те фрагменты его жизни, которые для себя он обозначал «возможно, это просто галлюцинация». Однако после двух недель ежедневного наблюдения за мимолетными проявлениями человечности у обозленной бессердечной суки и после долгой недели в мыслях с самим собой о том, что сердце у нее все же есть, раз сделанное настолько сильно ее ранило, именно это воспоминание стало одним из ярчайших за весь период их знакомства.
Лекс блаженно прикрыл глаза, вкушая тишину. В последние два месяца на территории замка обосновалось столько народа, что стало практически невозможно остаться в одиночестве. Адаптанты все время шныряли из помещения в помещение, нарушая все правила на громкое общение в учебные часы, внося в привычный упорядоченный распорядок непрекращающийся хаос и тревожа сон по ночам несмолкающими шепотками.
Привычная спокойная жизнь стремительно катилась в пропасть, и Лексу оставалось только стоять и молча наблюдать за тем, как его мир превращается в то, что его совершенно не устраивает.
Он тяжело вздохнул и, помассировав виски, распахнул веки, наслаждаясь сумраком единственного помещения, в которое адаптантам вход закрыт. Главную гостиную круга имели право посещать только члены этого самого круга и их семьи, и еще никогда в жизни Лекс не радовался наличию этого мрачного зала в замке. Впервые со своего ежедневного паломничества сюда в шестнадцать он вновь удостоил эти стены частыми посещениями, чтобы недолго побыть в абсолютной тишине и одиночестве.
И хоть немного отдохнуть.
Повернув голову вправо, Лекс посмотрел на большой портрет, облаченный в черную резную раму, и уставился на жесткое лицо своего отца. Лишь на секунду отвлекшись на собственное изображение более младшего возраста, он вновь вернулся к сдвинутым бровям и пронзительным синим глазам, которые выглядели слишком живыми даже просто нарисованными.