Искренняя улыбка выглядела завораживающе — лицо Арман подсвечивалось, черты окрасились голубоватыми оттенками, подчеркивая мягкость, которая поразительно шла девчонке, никогда ее раньше не демонстрировавшей.
В его присутствии, по крайней мере.
Ниспадающие по плечам волосы к синему оттенку приобрели серебристое сияние, и это притягивало к себе внимание сильнее обычного. Если бы не едва заметные вздымания груди, которые практически не различались из-за свободной рубашки, в которой девчонка из-за природной худобы почти тонула, Лекс решил бы, что она нарисованная.
Через скрип упрямства ему пришлось признать, что она выделяется на фоне всех девушек, которых он когда-либо встречал. Если бы Лекс верил во все бредовые легенды, он свалил бы впечатление на слухи об Арманах, которые активно бродили среди более простых семей свободных. Женщин ее рода веками опасались из-за мифического гипнотического обаяния, которым их якобы наделили предки. Считалось, что они обладали даром, доставшимся им от забитой камнями в Сейлеме матери рода, признанной величайшей темной волшебницей всех времен. Ее смерть стала одной из главных легенд, которую реже всего подвергали сомнениям. Может, потому, что именно эта история большего всего напоминала о когда-то присущем магам величии. Прежде чем женщина погибла, лишенные потеряли десяток лучших военачальников, которых та приворожила и саморучно подвела под гильотину.
Легенды гласили о том, что она передала свое очарование всем своим потомкам-женщинам, и именно поэтому на них чаще всего претендовали мужчины других сильных родов. Лекс поверил бы в это, если бы не знал, что все члены круга пускали подобные приукрашенные слухи о своих семьях, чтобы укрепить фундамент власти, а Арманы всегда становились выгодной партией потому, что сила и величие неизбежно рождают желание прикоснуться.
Но все же последняя Арман казалась ему не просто красивой. Сейчас в ней прослеживалось что-то исключительное, совершенно неуловимое, и на одно мгновение Лекс даже пожалел о том, что обычно это невозможно заметить через призму ее чудовищного характера. Он поправил ворот рубашки, который душил все сильнее с каждым мазком пристального взгляда по хрупкому силуэту. Пуговица вылетела из петли слишком громко, и он замер, ожидая катастрофы, однако девушка не услышала.
— Это стоило того? — спросила Арман у воздуха, стерев улыбку с губ.
Она встала и отсалютовала бутылкой и этому портрету, но в этот раз лишь немного пригубила. Долго смотрела на рисунок, не шевелясь, а затем, отставив алкоголь обратно, приподняла раму и поместила небольшой лист между картиной и стеной. Проведя кончиками пальцев по губам, она вскользь коснулась портрета, мягко улыбнувшись. Вновь той улыбкой, которая слишком идеально подходила вечно раздраженному лицу.
— Конечно, стоило. Папа стоил всего, — очень тихо пробормотала она, но Лексу все равно удалось услышать обрывки реплики и додумать фразу целиком. — С днем рождения, мам. Я скучаю.
Ее голос дрогнул, но через мгновение вся мягкость испарилась, вернув ту Арман, которая успела за несколько месяцев стать привычной. Схватив бутылку, она изящно прокрутилась на носках и зашагала к выходу. Спустя несколько секунд магия вновь загудела, выпуская посетителя.
Лекс несколько минут не шевелился, убеждаясь, что Арман действительно скрылась. Пусть втихую наблюдать за ней было низко, но последние дни вымотали его до такой степени, что сцепляться с ней в очередной раз совершенно не хотелось.
Она была неуправляема. Как маленький ураган, который, несмотря на свои невнушительные размеры, стирает все на своем пути. Лекс в жизни бы не поверил, что настолько малогабаритная девчонка может занимать своим гонором столько пространства, если бы лично не стал этому свидетелем.
Выждав достаточно времени, он поднялся, намереваясь отправиться спать и надеясь, что сегодня Мэриэл тоже устала настолько, что простит ему пренебрежение ее вниманием. Он практически дошел до двери, но любопытство все же взяло верх. Посомневавшись доли секунды, он подошел к портрету семьи Арман.
С огромного холста на него смотрели четыре почти идентичных лица — надменный глава круга конца прошлого столетия, его безэмоциональная жена и такие же выдрессированные на хладнокровие дети. На них словно застыли восковые маски, не позволяющие дрогнуть ни единому мускулу, и только в светло-голубых, почти белых радужках читались демоны, непрерывно шествующие за каждым представителем семьи и нашептывающие слова жестокости.