Если она ошибается, она стремительно подводит под гильотину не только самого Двэйна, но и те крохи человечества, которые пока держатся за выживание.
Что произойдет, если контроль перестанет быть его сильной стороной?
Сложно предположить.
Кэли все еще ни разу не видела его в бою — в настоящем сражении, когда адреналин зашкаливает, вытесняя из головы здравый смысл. Только в такой ситуации можно точно определить, насколько Двэйн способен контролировать магию, но он еще не готов к прямому противостоянию. Она убьет его, даже если очень постарается дозировать силы.
Кэли прищурилась, внимательнее следя за магией. Двэйн разместился на земле достаточно далеко от того двухэтажного здания, на крыше которого они с Ноа коротали утро, и ей приходилось напрягать зрение, чтобы рассмотреть его ладони. Но нарушать его личное пространство в свете последних событий казалось чем-то противоестественным, да и отсутствие возможности наблюдать за переплетением вен, перекатывающихся под кожей при каждом мимолетном движении, позволяло не отвлекаться от главного.
Вопреки большому расстоянию, скользкие мысли завели к танцу воображения. Перед глазами возникли отточенные до автоматизма движения, а слуха почти натурально коснулись тихие успокаивающие звуки — большой палец давит на указательный, извлекая щелчок, следом на средний, безымянный и мизинец. Фаланги сгибаются, демонстрируя острые, обтянутые тонкой кожей костяшки, вид которых хочется впитать в себя и выжечь на внутренней стороне век.
Кэли всегда любила смотреть на красивые мужские руки. С самого детства. Кажется, с первого дня, как начала себя осознавать.
Со смерти ее отца прошло больше пятнадцати лет, и иногда она могла забывать черты его лица, но никогда руки. В детстве по ночам она часами сидела в кресле рядом с папой и, сложив ладони на его рабочем столе и опустив на них голову, наблюдала за техничным порханием пальцев по клавиатуре. В голубоватом свечении яркие большие татуировки, не сокрытые от внимательных глаз рукавами футболки, причудливо танцевали, завораживая. Опустив веки, Кэли до сих пор могла воспроизвести в памяти убаюкивающие щелчки клавиш, легкие касания костяшек к щеке и заговорщицкий шепот:
Ты снова уснула, котенок.
Кэли впервые взяла в руки карандаш именно из-за татуировок отца. Яркие узоры, подчеркивающие набухшие от галлонов кофеина вены, ее гипнотизировали. В детстве она могла часами смотреть на изящный танец языков пламени, стараться услышать бриз океана на другой руке и пытаться понять, о чем могут разговаривать мужчина и женщина, изображенные на разных плечах.
Такие моменты всегда были их временем. Отец часто отлучался по работе, проводя целые недели за пределами выбранного ими дома, и когда ему удавалось остаться с семьей, Кэли не пропускала ни единой ночи, прибегая в его кабинет сразу, как мама засыпала. Эстер этого не одобряла, вечно ворча о том, что дочь слишком сильно привязана к отцу, но для нее на мужчине всегда была закольцована вся жизнь.
Кэли не могла с точной уверенностью сказать, что такое впечатление не появилось позже, спустя какое-то время после его смерти. Может, в детстве это ощущалось как-то иначе, но сейчас она всегда думала о нем с невыносимой тоской, которая почти буквально ломала ребра и вынимала душу, заставляя задыхаться протухшей смертью вонью.
Кэли отдала бы все, что когда-либо имела, лишь бы никогда не видеть того, на что идет отец ради ее спасения. Не сомневаясь она рискнула бы жизнью, если бы это позволило его последним словам никогда не срываться с окровавленных губ. Она принесла бы судьбе столько жертв, сколько та запросит, если бы из ее памяти стерли все, кроме его улыбки и крепких рук, в кольце которых ее никогда ничего не страшило.
Позже были другие руки.
Множество эстетически привлекательных рук, которые напоминали об утраченных чувствах стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Кэли любила их рисовать, отражая каждый изгиб тонких длинных пальцев и острых костяшек; касаться холодной кожи, прощупывая сухожилия; скользить губами по венам, царапая зубами; посасывать давящие на язык подушечки и выгибаться под хлесткими захватами, оставляющими на коже синяки отпечатков.
Кэли тряхнула головой и, мысленно взвыв, посмотрела на кинжал, усерднее начав заострять лезвие наждаком.
Четыре года назад, замечая, насколько эстетичными руками наградила Двэйна подлая Судьба, она проклинала ее чувство юмора. Кэли бесило в нем почти все. Она ненавидела его внешность, напоминающую слишком много всего плохого. Она терпеть не могла звучание его голоса. Ее каждый раз трясло от его присутствия в одном с ней помещении.