— Ты постоянно обнимаешься с Мией, — пожурила Ноа, легко щелкнув пальцем по ее носу.
— Это другое, — Кэли поморщилась и демонстративно почесала кончик тыльной стороной ладони. — Она ребенок.
— Ты тоже ребенок, — мягко пробормотала та. — Меня мама тоже редко обнимала.
— Не надо, — предостерегающе одернула Кэли.
— Знаю, — тяжело вздохнула Ноа, не став развивать болезненную тему.
Она отлично понимала, насколько Кэли неприятно разговаривать об Эстер.
Кэли любила свою мать. Так, как в принципе могла любить. Эстер была не самым приятным человеком. По ее крови текло слишком много эгоизма, который в ней взращивали родители, считающие их род исключительным. Она стала точным отражением того, чем всегда выделялись Арманы — строгая, властная, самовлюбленная. Гордячка, считающая, что весь мир должен стоять перед ней на коленях.
Но Кэли с отцом видели в ней то немногое хорошее, что она не показывала другим. Эстер бывала мягкой. Она жизнерадостно улыбалась, укрывая теплыми объятиями близких от любых невзгод. Пока главный мужчина жизни их обеих не погиб, их семья, за исключением странностей из-за преступной деятельности отца, могла считаться почти образцовой. Эстер обожала дочь, рождение которой из-за ее происхождения считала чудом, подаренным ей судьбой за правильные решения.
В детстве Кэли видела в матери одного из добрейших людей во всем мире. Уже позже, повзрослев, она смогла оценить ее так, как женщина того заслуживала. Тогда у нее получилось смириться со смертью, которая стала логичным исходом. Наказанием за то, что однажды, решив себя обезопасить, Эстер подвергла тысячи свободных угрозе вымирания, отобрав у них то, что обеспечивало их скрытную жизнь.
Магия воздала ей по заслугам, выделив всего десять с небольшим лет на счастье.
Сейчас Кэли считала, что ее мать не могла закончить иначе. Если бы Эстер просто сбежала, не прихватив с собой главный артефакт свободных и не наградив старшего Двэйна страшным проклятьем, быть может, он не стал бы ее преследовать. Может, его древняя влюбленность, которая отягощала Эстер чуть ли не с младенчества, выступи она единственной причиной, не привела бы его однажды на порог их дома. Может, он смог бы смириться с нарушением договора между их семьями, не опустившись до ужаснейшей мести.
Может, на ладонях их родов не осело бы столько напрасно пролитой крови.
Холодным рассудком Кэли все это понимала, но это не помогало забыть о годах, которые они прожили с матерью уже после смерти отца. Это не стирало из памяти то, как Эстер паниковала от нужды ребенка в близости и, делая над собой усилие, заставляла себя ее обнимать трясущимися ладонями.
Это не мешало вновь и вновь звучать вопросу, который со дня самоубийства матери Кэли постоянно себе задавала: почему Эстер так и не попыталась жить дальше ради нее, а предпочла замкнуться в себе и медленно сгореть в утрате, которая принадлежала не ей одной?
— Она молчит? — отвлекла ее Ноа от горьких воспоминаний, приложив ладонь к ее солнечному сплетению.
— Молчит, — подтвердила Кэли, что главная проблема, с которой они столкнулись, все еще никуда не исчезла. — Стоит мне прикоснуться к Двэйну, как она затыкает всех остальных тоже, но в остальное время ее будто нет. Только иногда подло хихикает, когда я совсем с ума схожу.
— Ничего не понимаю, — вздохнула Ноа, и она согласно кивнула.
Стоило им отойти от лагеря на достаточное расстояние и начать тренировать Двэйна, как ее главный голос свихнулся. Просил, чтобы Кэли держалась к парню ближе. Даже не просил. Требовал.
Но игнорирование никогда не становилось проблемой, и тогда тот… обиделся?
Главный голос исчез. Перестал разговаривать вообще. Словно бесследно испарился, появляясь только тогда, когда волей долга Кэли необходимо было коснуться Двэйна. Тогда он затыкал всех остальных и позволял насладиться тишиной на краткий миг, после снова пропадая.
Кэли радовалась бы отсутствию постоянных раздражающих бесед, если бы остальные голоса не начали выходить из-под контроля. Тех не завораживало зло Двэйна. Их к нему не тянуло. Они его боялись и реагировали агрессивно, усиливая и без того беспрерывно циркулирующую по сосудам ярость от предвкушения встречи с Марисой.
Они подстегивали бешенство, и по вечерам Кэли практически теряла контроль, принуждая Ноа вновь и вновь забирать часть этих эмоций. С каждым днем приходилось забирать все больше, и в последние Ноа буквально опустошала ее как сосуд, не оставляя ничего, кроме усталости и спокойствия. Голоса становились бессильны, не находя того, на что могли повлиять, но этого не хватало надолго.