— Фил, — пробормотала Кэли, не желая окунаться в эту часть своего прошлого, но воспоминания все равно замелькали перед глазами калейдоскопом.
Она вновь услышала жуткий смех десятка тварей, которые превратили окраины Нью-Йорка в угодья для охоты на людей. Она опять почувствовала запах их сгоревших тел.
— Ты снесла три квартала, но смогла остановиться, когда увидела его, — продолжила Ноа препарировать один из самых жутких дней последнего года. — Что, если тут что-то вроде этого, но наоборот?
— Не понимаю, — нахмурилась Кэли.
— Ты смогла ее подчинить, чтобы предотвратить его смерть, — пояснила Ноа. — Что, если Двэйн тоже подчиняет свое зло, не позволяя ему добраться до тех воспоминаний, которые могут его уничтожить? Сильный стрессовый фактор, который не усиливает тьму, а, напротив, ее ослабляет.
— Он все равно оказывался на грани, — возразила Кэли. — Мы давно думаем о психосоматике, но, если он может дозировать влияние, не должен доходить до этой стадии.
— Знаю, — вздохнула Ноа. — Может, он сопротивляется до тех пор, пока амок не достигает нужного уровня, а потом сдается, не пытаясь победить тогда, когда его начинают насиловать этими воспоминаниями? Просто перескакивает стадию настоящей борьбы, которая у всех остальных проходит в затемнении тумана. Не знаю, паникует или настолько сильно хочет спрятать те воспоминания от себя, что перспектива обращения воспринимается лучшим из зол. Потом кристалл отрезает его, и все по новой.
— Его агрессия практически неконтролируема, — вновь попыталась возразить Кэли.
— Он сам по себе такой. Он либо не дает себе ничего чувствовать, либо с головой погружается в злобу, закрывая ей все остальное. Он черпает из нее силы. Если бы амок влиял на весь потенциал, Двэйн шагал бы вперед по трупам. Я почему-то уверена, что то, от чего он себя изолировал, гораздо хуже обращения. В его восприятии.
— Что может быть хуже обращения?
Ноа вытянула ладонь и вопросительно вскинула бровь. Кэли замешкалась на долю секунды, решая, нужно ли ей узнавать что-то настолько личное, но нашла оправдание нарушению своих запретов очень быстро. Стоило ей коснуться кожи Ноа, как она едва сдержала поднимающийся по горлу крик от волны несдержанной, граничащей с безумием боли.
Однажды Кэли пытали тридцать шесть часов кряду. Напоминанием об этом дне остались шрамы на животе. Мариса смаковала удовольствие, погружая нож и обагряя его свежей кровью, а следом отстранялась и дожидалась момента, когда перестанут раздаваться крики. Потом все повторяла, с холодным интересом наблюдая за слезами Кэли и выворачивающимися запястьями, пытающимися избавиться от врезавшихся в кожу цепей.
Когда Кэли сорвала голос и хрипела, больше не в силах кричать, Мариса замедлилась. Она следила за тем, как зло сращивало раны, и, как только они рубцевались тонким слоем уродливо-морщинистого эпителия, вновь обновляла разрезы.
Это были одни из худших дней в жизни Кэли, оставшийся навсегда в ее памяти очередным из обширного спектра ее кошмаров. И эта боль очень походила на то, что сейчас передавала ей Ноа.
Кэли понимала, что это — не физическое чувство, но оно ощущалось именно так. Словно она нырнула с головой в водоем, наполненный наточенными острыми кинжалами, по мере погружения сильнее втыкающимися в тело.
Она отшатнулась, прерывая контакт, и глубоко задышала, согнувшись. Но она все равно не смогла протолкнуть в легкие ни глотка кислорода. Упав на колени, она уперлась ладонями в землю и откашляла поднявшуюся по горлу желчь.
Кэли сглотнула, морщась от обжигающего пищевод привкуса.
— Охренеть, да? — спросила Ноа, присев на корточки. — Извини, не получилось снизить. Ты в порядке?
— Переживу, — прохрипела Кэли и вновь откашлялась. Посмотрев на подругу исподлобья, она сплюнула желчь и поморщилась.— Почему ты молчала?
— Его эмоции опасны для твоих.
— Это все?
— Нет, — покачала головой Ноа. — Но остальное тебе нельзя чувствовать. Очень похоже на твою ненависть к себе. Ты и так сейчас держишься на честном слове, пока твоя главная мадам выеживается.
— Знаю.
— Что будем делать? — Ноа поднялась и, облачив руку в перчатку, протянула ее к Кэли.
— Без понятия, — Кэли встала с ее помощью и отряхнула брюки от грязи и опавшей листвы. — Я ничего не могу с ними сделать. Я беспомощна.