— Что это было? — спросил Лекс, помассировав виски.
Бешенство Арман перестало сносить лес своей силой, и он наконец чувствовал что-то похожее на уравновешенность.
Как же он скучал по этому ощущению. По настоящей уверенности в своей стабильности.
— Профилактическая мера, — пожал плечами Кей.
— Очищение?
— Не совсем, — помотал тот головой. — Кэли сейчас слишком нужны ее способности на случай, если мы попадем в передрягу. Обычно, когда мы оказывались во внешнем мире, Кэли могла предвидеть любую опасность. Сейчас ты ей мешаешь, поэтому она в постоянной боевой готовности, но ее эмоции выходят из-под контроля. Ноа не трогает амока, она проходится по эмоциям носителя и гасит все, что может спровоцировать.
— Она ничего не чувствует.
Теперь наконец стало понятно, почему Арман по утрам ощущалась так странно. Почти равнодушно и оттого чрезвычайно раздражающе.
— Недолго, — Кей посмотрел на свои руки и цыкнул на то, как сильно они трясутся. — С твоим появлением она стала быстрее забывать, почему ей все еще нужно бороться. У нее в голове сейчас творится полный хаос. Мы делаем все для того, чтобы никому из вас не угрожала эта опасность, и чем больше ты в это лезешь, тем сильнее ее провоцируешь.
— Это происходит каждый день?
— Раньше они делали это в среднем раз в несколько месяцев. Сейчас такой периодичности недостаточно, — немного печально ответил Кей, все еще выдавая, что его безэмоциональность не успела вернуться полностью на законное место.
Интересно, как именно ощущаются чужие чувства, когда своих не осталось? Когда они не подстегивают собственные, переливая их через край, а просто разбавляют твое полумертвое состояние.
— Все из-за меня?
— Только отчасти. Мариса, Лукас… — перечислил Кей злобно. — Ты считаешь ее сущим дьяволом, но на самом деле раньше она была другой, просто ты никогда этого не замечал. Они слишком сильно ее изменили, и сейчас Кэли горит изнутри, опять про них вспомнив. Она вновь проживает то, что натворила после получения меток. Она тонет в вине, даже если ответственность лежит не на ней. Она не заслуживает всего того, что ей приходится тащить на себе.
Лекс тихо хмыкнул.
А кто заслуживает подобной участи?
Хотя он не мог не признать, что Арман… Как бы ему ни хотелось продолжать себя обманывать, пора было признать, что ему нравится человек, которым она была когда-то. Пусть она не раз проходилась по его семье, бесконечно мотала ему нервы и сейчас бесит почти так же, как восхищает, все же… она достойна более простой жизни. Или, возможно, смерти. Черт его знает, что бы она предпочла.
— Ей больно?
— Нет. Ей так же, как тебе. Спокойно. Приятно. Тихо, — последнее слово Кей произнес практически шепотом, но несколько букв очень громко прозвучали в сгустившейся атмосфере.
Напомнило о словах Арман о тишине при прикосновениях. Захотелось извиниться по-настоящему, а не формально, как в тот момент, когда она смотрела на него бешеными глазами, впервые за долгое время искренне злясь, а у него набатом в голове звучали ее слова о том, что она любит тишину, но ей никогда не позволяют ей насладиться.
Я убила бы за тишину.
— В отличие от тебя, Кэли слишком долго живет в этом состоянии, — вновь заговорил Кей. — Ты помнишь, кем был до метки?
Лекс неопределенно качнул головой.
Помнил ли он?
Смутно.
Кем-то другим.
— Ей больно не физически, — не дождавшись ответа, на грани шепота сказал Кей. — Когда Ноа ей напоминает о том, кем Кэли когда-то была, особенно.
Лекс вздохнул, пытаясь не представлять себя на ее месте, потому что и на своем слишком хорошо понимал, каково это — постепенно утрачивать себя.
— Ты чувствуешь, — перевел он тему, желая отбросить от себя мысли, анализировать которые не было сил.
Не сегодня. Когда-нибудь потом. Никогда желательно.
— Ненадолго, — пожал плечами Кей. — Мой организм поглощает любые эмоции. Они просто растворяются. Я ощущаю их очень краткое время, а потом приходит пустота… Иногда мне кажется, что то, что со мной сделали, не так уж и плохо — отсутствие страха во многом облегчает жизнь. Но когда Ноа показывает мне, как может быть, я осознаю, насколько мне хреново. Страх заставляет нас жить и двигаться вперед. Я не хочу жить. Не хочу умирать. Ничего не хочу. Нет цели, стремлений, ограничений. Все вокруг серое, горькое и холодное. Бессмысленное.
Каждое слово отпечатывалось на подкорке, пропитываясь горечью. Против воли Лекс задался вопросом, что выбрал бы он: постепенно гнить в ярости или не чувствовать вообще ничего. Ответ пришел моментально. Лучше было подыхать в собственной злости, захлебываться ядом и прикладывать все усилия, чтобы не сорваться на убийство окружающих, чем замереть посреди мироздания без четкого направления. Он не хотел представлять, каково остаться без постоянной борьбы. Пустота и так слишком часто выдирала из него с мясом любой смысл. Если бы это стало перманентным чувством, все бы стерлось.