Это вновь заставило нас вспомнить о тех, кто не пережил эксперимент. Нас осталось семеро. Пятнадцать человек погибли для того, чтобы мы смогли стать чудовищами.
Я вновь почувствовала горечь утраты. Мне страшно оттого, что я стала забывать, каково это: плакать о ком-то.
А потом произошло то, чего никто не ожидал. Кей, он… Он, наверное, слишком сильно скучал по нашим философским разговорам. Он обнял меня.
Маркус…
Не думала, что такое в принципе возможно. Я думала, что туман — это прерогатива амоков, но то, что сделал Маркус, это опровергло…
Я до сих пор слышу крик Кея. Я до сих пор вижу сморщенную кожу на его руке, стоит мне опустить веки. Я до сих пор вижу взгляд Маркуса и этот жуткий смех…
Маркус практически ничего не помнит. Он может рассказать только об ощущениях. Это схоже с ревностью, но более разрушительное. Это чувство не его. По крайней мере, не целиком.
Голоса используют его, чтобы заставить Маркуса забыть о том, кто он.
Наши отношения чрезвычайно быстро меняются. То, как он иногда на меня смотрит, меня пугает. Его симпатия трансформируется, и сегодня это очень напомнило одержимость. Маркус заставил меня дать клятву и пообещать, что я не допущу, чтобы подобное повторилось. Я сдалась, но не уверена, что смогу это сделать. Я не могу потерять его, даже если с ним сейчас страшнее, чем в одиночестве.
Мы оба сходим с ума.
Маркус не хочет это обсуждать, но вряд ли он тоже не понимает, что наша связь меняется так же быстро, как меняемся мы. От того Маркуса, который когда-то позволил мне поверить, что не все потеряно, остается все меньше. От меня тоже.
Мы ничего не можем с этим сделать.
Нам никто не может рассказать, как поступать. Нас никто не может научить тому, как справляться с эмоциями, которые невозможно контролировать. Мы не знаем, как защититься.
Приходится жить, наблюдая со стороны, как рассудок покрывается трещинами.
Маркусу гораздо хуже, чем мне. Он слишком мало знает о ярости. О злости. О потерях. О страхе. Он тонет в этом.
И больше я не в силах помочь ему с этим справиться. Если раньше я могла дать ему свой опыт как ориентир, то сейчас ориентиров не осталось. Остались только мы. Наедине с неизвестностью, которая рано или поздно нас поглотит.
Я думала, что после произошедшего нас вновь изолируют, но Мариса оставила все как есть. Мы стали опасны для окружающих, но они все равно никак не отреагировали. Они забрали Кея, но мои мольбы забрать и нас, чтобы мы случайно не навредили, проигнорировали.
Они хотят посмотреть на наше развитие в других условиях?
Насколько же их рассудок поврежден?
В этом не осталось ничего человеческого…
Я очень надеюсь, что с Кеем все будет хорошо. Я стараюсь верить в то, что его попытаются вылечить, а не станут использовать для экспериментов, которые они там у себя проводят.
Маркус не переживет, если Кей погибнет.
Я не переживу, если еще хоть раз увижу нещадное желание смерти на его лице. Если еще хоть раз увижу бескомпромиссное желание обладания, перед которым меркнет все человеческое, что в нем осталось.
С каждой прочитанной строчкой пальцы все крепче стискивали страницы, которые к моменту, когда Лекс дошел до конца записанного дня, приняли совершенно непотребный вид. Он запрокинул голову и шумно выпустил воздух сквозь тесно сжатые зубы.
В воображении тут же возник призрак вздымающейся груди Арман, отозвавшийся дискомфортом от давления ширинки в низу живота. Но следом по ее коже заскользили руки человека, не имеющего опознавательных признаков. Он был туманным, совершенно неясным, но настолько живым, что вспыхнувшая копьями ярость так ощутимо надавила изнутри, что при малейшем усилении могла проткнуть кожу и выплеснуться наружу.
Возможно, тем же самым способом, которым выплеснулась у упомянутого в дневнике человека.
Лекс зажмурился, пытаясь отбросить от себя любые фантазии. Набатом по вискам застучали слова, превратившие невинные мысли в настоящую угрозу. Оружие, которое, подпитавшись инстинктами, могло уничтожить любые надежды на будущее.
Он без труда понял, кого нарисовало ему его воображение, явно подстегнутое сидящим в нем злом, нашептывающим о том, что он прочитал в дневнике.
Это схоже с ревностью, но более разрушительное.
Искрящими вспышками замелькали последствия, которые могут его настигнуть, если в следующий раз, когда его зло решит сыграть с ним в извращенную игру, он вновь поддастся, позволяя фантазии обнажить и трахнуть Арман. Если он удовлетворит мысленную потребность, та затем может стать не мысленной, если ему понравится. А судя по яркости с трудом сдерживаемого воображения, стремящегося вернуться к представлению вида девушки на коленях, ему точно понравится.