Он взял последнюю страницу, которую еще не успел прочитать, и пролистнул дневник в поисках места, из которого ее вырвали. Найдя нужный период жизни Арман, Лекс глубоко вдохнул, настраиваясь на то, что к концу описанного дня, скорее всего, к нему вернутся желание крови и грязные мысли.
Будь они прокляты.
Я пытаюсь разобраться в том, как это работает, но у нас слишком мало информации. Ребята рассказывают выводы, которые делает Лукас, но они не могут озвучить всего. Нас постоянно слушают. Ели нас разделят, станет сложнее. Опыт друг друга помогает выстроить хоть какую-то систему.
Я единственная, кому не так уж сложно сопротивляться главному голосу. Она будто вовсе не пытается меня переломить. У остальных все не так. Они периодически отключаются от реальности, утопая в шепоте. Почти все говорят о призыве к убийству. Только Алекс и Оливер упоминают, что их тьма больше страдает от пыток, чем злится.
Может, потому что они молоды? Если предположить, что голоса — это действительно мы, а не кто-то посторонний, то очень логично, что подростки меньше всего склонны к проявлению такой жестокости. Они еще слишком невинные.
Я не понимаю, почему мой голос не пытается меня подавить. Должна быть закономерность, но я ее не вижу.
То, что происходит с Маркусом, я понимаю еще меньше. Даже у меня есть какая-то определенность. Хоть главный голос и разумнее, он точно так же, как и все остальные, зациклен на смерти.
А Маркус…
Он становится с каждым днем все агрессивнее. Мы пытаемся разобраться, но обычно его захлестывает почти сразу. Он многое скрывает, и я все реже могу его успокоить.
Маркусу все тяжелее себя контролировать.
Лекс отложил дневник и уделил внимание выдранной странице.
Если про всех можно сказать, что мы как будто раздвоились на себя и на самую страшную нашу часть, то Маркуса мотает так сильно, будто в нем сидит несколько личностей. Его мировоззрение скачет хаотично.
На тренировках голос нашептывает ему о возможности выбраться с его помощью. И как бы я ни пыталась убедить Маркуса, что он зря надеется однажды использовать эти способности, он не слушает. Он застрял в своем убеждении, что обязан спасти меня и Люси.
Когда я перегибаю, голос говорит с ним о моей смерти. Маркус предполагает, что тот меня боится и пытается так защититься. Но ему проще всего игнорировать шепот именно в такие моменты.
Наверное потому, что в большую часть времени голос солидарен в его симпатии ко мне.
Призыв ко мне звучит громче всего. Я считаю, что именно это самое опасное, за счет меня и Люси на Маркуса проще всего повлиять. И, кажется, я становлюсь для него гораздо важнее сестры.
Он зацикливается. Он буквально каждую минуту ко мне прикасается, и если раньше он относился к этим желаниям с осторожностью, то теперь воспринимает происходящее как само собой разумеющееся. Он не позволяет мне никаких возражений. Злится, когда ко мне кто-то приближается. Больше всех страдает Джастин. Мы с ним слишком успешно держим нейтралитет, и Маркус отрывается на нем за это на арене. Они оба мне об этом не рассказывают, но состояние Джастина… Каждый раз он будто соскребает себя со стен, чтобы вернуться. Маркус все чаще появляется без сил. Лу приходится постоянно его очищать, чтобы он не прикончил ценный образец? Что там у них происходит?
Не получается напомнить Маркусу о реальности. Да и уже не хочется. Я тоже забываю о будущем.
Все разумные мысли пропадают за тем, что я могу сопротивляться возмущениям тьмы, которая постоянно напоминает, что Маркус мне не пара. Отношение к нему — единственная эмоция, которая принадлежит мне одной. Все остальные переплелись, превратившись в хаотичный клубок, который я никак не могу распутать, и только Маркус — что-то стабильное.
Это что-то больное, но найти в себе силы и прекратить не получается. Он единственное, что позволяет мне вспомнить прошлой себе. Только благодаря ему я могу смириться с болью. Когда он обещает отомстить, я вспоминают тех нас, которые еще надеялись вновь увидеть солнце.
Сейчас его обещания однажды обязательно показать мне Валенсию и накормить самой вкусной паэльей на побережье кажутся такими глупыми и несбыточными. Только ради них хочется запоминать те дни, в которые Маркус все еще в себе. Но то, что происходит с нами в моменты близости, напоминает безумие. Не такое, о котором пишут в книжках.
Настоящее.
Это больше не Маркус. Нет больше трепета и неловкости. Нет надежды найти друг в друге спасение. Остались только чернеющие радужки и быстро исчезающие синяки. Удовольствие становится все болезненнее. Если бы не возросшая физическая устойчивость, в последний раз он переломал бы мне кости. На бедрах до сих пор не сошли ожоги.