Арман опустилась на корточки и наклонила голову немного вбок, пристально оценивая «результат».
— Не облегчай мне жизнь, играя в поддавки, — псевдонежно пропела она, с маниакальным удовольствием на лице впитывая вид свежей крови на его губах. — Иначе кончишь так же, как твоя мамаша. Ее история не научила тебя, что за свою жизнь нужно бороться, а не полагаться на кого-то другого?
Упоминание матери воскресило очень далекое воспоминание, погребенное под ворохом новых впечатлений. Точно так Арман смотрела на него три года назад, препарируя подноготную еще одной грязной истории его семьи. Она едко проходилась по всем слухам о том, что Аластор сам свел жену в могилу, не пошевелив и пальцем тогда, когда она начала затухать во время тяжелой беременности. Многие говорили, что для него важнее был нерожденный ребенок, чем то, как именно этого ребенка вынашивает хрупкая, слабая на здоровье женщина.
Лекс никогда в это не верил, предпочитая считать, что жизнь его матери унесли вовсе не его появление на свет и халатность отца, но где-то в глубине души всегда теплились сомнения. А слова Арман, выпаленные уверенным тоном, подкрепленные неоспоримыми фактами об общеизвестных поступках Аластора, никогда не брезгующего идти на жертвы ради власти, тогда зародили еще больше подозрений. В тот день его выбесило даже не то, что именно она говорит, а то, что безумная дрянь может слишком просто заставить его думать в нужном направлении.
Она отбирала у него последнее — веру в отца. И пусть сейчас эта вера пошатнулась, он все еще не собирался впускать кого-то, тем более ее, во что-то настолько личное, способное запятнать его память о матери.
— Тебе лучше заткнуться прямо сейчас, — предупредил Лекс, сплюнув кровь себе под ноги, и поднялся.
— Бедный, бедный мальчик, который так и не смог смириться с тем, что мамочка подохла из-за папочки, и до сих пор кусает каждого, кто тыкает его носом в правду, — ядовитой змеей продолжила та, не прислушавшись. — Признай, что совсем не отличаешься от своего поехавшего отца-извращенца. Даже странно, что ты боишься опуститься до изнасилования. Я уверена, что мамаша твоя легла под Аластора вовсе не добровольно.
— Ты на грани, Арман, — всеми силами удерживая клокочущую ярость, высказал последнее предупреждение Лекс, едва осознавая происходящее за волнами бьющей по горлу ярости.
Он практически не понимал того, что именно она несет. Лишь следил за губами и отголосками сознания улавливал, что речь все еще идет о его родителях.
— Ты такой же, как он: тоже ничего не сделал, чтобы спасти ее, верно? — Арман улыбнулась настолько приторно, что с ее губ можно было слизать яд сказанных слов, от сладости которого свело бы челюсти. — Мэриэл превратилась в чудовище потому, что ты ничего с этим не сделал, как и твой гребаный папочка. Она обратилась из-за тебя. Ее жизнь сложилась бы куда лучше, не продай ее родители девчонку тебе. Ваша семья разрушает все, к чему прикасается.
Любимое имя и контекст вколотили последний гвоздь в крышку гроба Арман. Лекс спустил бы ей многое, просто послав ее самыми грязными словами, на которые способен. Но когда она решила потанцевать на самом больном месте, давя в месиво и так истерзанную на лоскуты душу, он полностью отпустил любые здравые мысли.
Маленькая сука слишком много себе позволила.
Ощущение горла под хлесткой ладонью вызвало злорадную усмешку. Где-то на краю сознания заголосил амок, беснуясь от выплеска ярости, но Лекс отмахнулся от голоса, как от мелкого насекомого. Развернувшись, он с такой силой впечатал Арман спиной в дерево, что сверху на них посыпались остатки высохших листьев под старческий скрип треснувшего ствола. Прищурившись, он медленно поднял руку, протаскивая хрупкое тело выше и отчаянно надеясь, что жесткая кора оставляет под ее одеждой глубокие царапины.
Удовлетворение, заполнившее карие радужки, еще сильнее раскалило ярость, играющую на дребезжащих сухожилиях виртуозную партию возмездия. Девчонка растянулась в ухмылке, и Лекс сильнее сжал ладонь, наслаждаясь тем, как горло дергается, извергая полузадушенные хрипы.
Арман взметнула руки и перехватила его запястье крепкой хваткой. Амок снова подал голос, но сразу замолк, стоило мысленно рявкнуть приказ заткнуться. Кожа нагревалась, принося с каждым мгновением все больший дискомфорт. Их ладони обнял серый туман, который темнел, следом светлел и вновь покрывался почти черными разводами. Глаза напротив заволакивала тьма, напоминая небо, которое стремительно затягивается грозовыми тучами.