— Ладно, — смирился Фил, лучше других понимая, что ему все равно в жизни не удастся ее переубедить. — Они ведь твои друзья, но ты носишь иллюзию даже рядом с ними. Что прячешь? Это, да?
Он опустился ладонью ниже и невесомо провел кончиками пальцев по изогнутым почерневшим шрамам на ключице. Кэли распахнула веки и проследила, как подушечки мягко надавливают, отчего разрывы немного светлеют, затем вновь окрашиваясь мрачно-черным.
— Все, — едва слышно прошептала она, скользя взглядом ниже вместе с чужой ладонью.
Фил практически неощутимо обвел два шрама на левой руке, очертил несколько крупных меток, спустился к еще одному крупному рубцу, почти невидимому за еще двумя темными пятнами, и пристально посмотрел Кэли в лицо.
— Это не уродство, — тихо произнес мужчина, поглаживая большим пальцем почти черную метку. — Ты это ты. Если люди пугаются, это их проблемы и они могут сходить на хер.
— Дело не в этом, — покачала головой Кэли и отодвинулась. Фил отпустил ее руку, позволяя пересесть, и, прижавшись спиной к стене рядом с ним, она прикрыла глаза, морщась от легкой боли и усталости. — Не хочу, чтобы меня жалели.
От одного представления лица Гленис и влажных дорожек на ее щеках, позволь Кэли ей увидеть то, что с ней сотворили, все внутри зарычало неприятием. Она все еще не могла забыть взгляд, которым та множество лет назад смотрела на первый и на тот момент единственный почерневший шрам. Уже тогда — в тринадцать — Кэли начала практиковать ношение иллюзии вместо предпочитаемых ранее объемных вещей, не только не давая лишенным увидеть рубец, внешний вид которого просто не смогла бы объяснить, но и спасая себя от преследующей по пятам жалости.
Кэли не воспринимала то, чем могло «похвастаться» ее тело, как что-то ужасное. Да, шрамы и метки выглядели жутко и рассказывали о многих жестоких поворотах ее судьбы, но она уже давно смирилась. Однако для других — нормальных людей — вид всегда становился шокирующим. Чейз, однажды заставший ее без иллюзии с голой спиной, поперхнулся глотком воды даже несмотря на то, что примерно представлял, через что они прошли в Склепе — все же он видел видеозаписи собственными глазами. Мия, увидев часть ее живота совершенно случайно, расплакалась и впервые заговорила, нарушив обет молчания после гибели отца, а ее мать громко заохала, называя Кэли бедной девочкой.
«Бедная девочка» горько усмехнулась, представив, как повел бы себя Майлз. Его жалость уже в детстве вставала ей поперек горла.
Только Двэйн, скорее всего, злорадствовал бы. Вопреки любой логике, именно эта реакция стала из всех возможных самой предпочтительной.
— Или захотели помочь... — многозначительно продолжил Фил.
— Пытаться помочь обреченному может только полный идиот, — прошептала Кэли, но услышала очередной снисходительный хмык, заставляющий признать, что в чем-то мужчина прав.
Принимать собственную судьбу было не так уж сложно, пока кто-то не заговаривал о том, как ее можно избежать. Итогом подобных рассуждений всегда становилось бессменное никак, которое одним своим звучанием вновь привносило в ее существование оттенки бессилия.
И, как назло, людей, которые когда-либо хотели ее помочь, оказалось гораздо больше, чем Кэли рассчитывала. Она всегда держала окружающих на расстоянии вытянутой руки, чтобы не потерять тщательно выстроенную броню перед лицом всегда берущей за живое заботой, но, сколько бы усилий ни прикладывала и грязных слов ни использовала, постоянно находились мазохисты, видящие в ней большее — то, что она никогда никому не стремилась показывать. То, что всегда запирала на тысячи замков со сложными комбинациями кода, которые люди все равно слишком часто отпирали, обнажая все самые потаенные секреты.
— Как бы я ни старалась, все всегда думают, что я принцесса, которую нужно спасать, — на выдохе произнесла она. — Но в этой сказке я не принцесса. Я тот самый злобный огнедышащий дракон.
— Некоторым людям нравятся драконы, — невозмутимо ответил Фил. — Величественные, красивые, со своей внутренней силой.
— Какая глубокая философия, — съязвила Кэли. — Дракону не могут помочь муравьи.
— Ты эгоистичная злобная тварь, — он произнес это уверенно, без единой заминки или сомнения.
— Я никогда не утверждала обратного, — пожала она плечами и чуть повернула голову, пряча скрасившую губы легкую улыбку.
Фил умел бывать жестоким. Он причинил ей много боли как в начале их знакомства, так и в последний год, который пришел на смену тесной дружбе. Он становился редкостным ублюдком, когда злился. И все же он всегда ей нравился. Он виртуозно щелкал все ее сложные замки, играючи разгадывал все замысловатые коды и очень легко добирался до сути. На любую злобную реплику он тыкал ей в лицо ее слабостями, иногда насмехаясь, но каждую гребаную минуту понимая. Фил никогда ее не обманывал и всегда демонстрировал свое истинное отношение, будь то попытка стать ближе или, как в самом начале, желание попробовать свои силы в противостоянии с кем-то настолько могущественным.