Кэли очень хорошо знала, как именно нужно травмировать кожу, чтобы остались вот такие шрамы.
Язык зудел спросить о том, как Двэйн получил это напоминание о болезненных днях своей жизни. Кэли кусала губу, безостановочно щупая взглядом полоску за полоской — какие-то были чрезвычайно широкими, другие совсем мелкими, связующими крупные борозды подобно тончайшей сетке. Сквозь изуродованную кожу проступали накаченные горячей кровью вены, и это сочетание поразительно шло рукам, о силе которых напоминало до сих пор саднящее горло.
Звуки вокруг стали приглушенными. Смех добирался до слуха словно через преграду. Картинка веселящихся людей размылась, оставляя в фокусе только вращение палочки и тонкую кожу, натягивающуюся при каждом движении пальцев на острых костяшках.
Кэли вдохнула приоткрытым ртом и неосознанно потянула молнию толстовки вниз, изнывая от стремительно поднявшейся температуры. Затаила дыхание, когда чужая ладонь замерла. Вновь сжала стол, стискивая пальцы сильнее и едва удерживая равновесие на задрожавших коленях.
Она как под гипнозом проследила за поднявшимся к лицу запястьем. Не отрывалась от того, как большой палец проходится по нижней губе, сминая, отчего мурашки взбесились, покрывая колючками затылок. Посмотрела выше и застыла, почувствовав манящую тяжесть расширенных зрачков, практически полностью поглотивших синюю радужку.
Двэйн впервые за день ее заметил, и под этим взглядом хотелось гореть. Зло внутри ласково заурчало, пропуская по горлу вибрацию.
Она словно видела тьму за спиной Двэйна, которая нашептывала ему в ухо свои желания и ласково манила к себе призрачным пальцем. И Кэли практически сделала это — почти шагнула бездумно вперед в распростертые злом объятия, которые обещали помочь забыть о мире и стать самым счастливым человеком на планете.
Громкий смех вырвал ее из прострации, и она повернулась к источнику звука, разорвав контакт взглядов. Шепот внутри солнечного сплетения заныл маленькой девочкой. Кэли бездумно уставилась на хохочущего Кея, комментировавшего восторженные слова Гленис, которая то и дело всплескивала руками и прерывалась на быстрые благодарности улыбающейся Ноа.
— Моя очередь, — произнесла Кэли настолько тихо, что, кажется, ее хриплый голос потонул в общем гуле.
Но Ноа услышала. Она посмотрела на нее и тут же сдвинула брови, найдя на лице подруги что-то настораживающее. Кэли тряхнула головой, сбрасывая с себя оцепенение.
— Наркоманы, — бросил ей в спину Фил, когда она направилась к креслу.
— Не завидуй, — почти натурально усмехнулась она, обернувшись через плечо. — Если бы ты мог, ты бы от нас не отставал.
Тот покачал головой и, отвернувшись к полкам, начал копошиться в своем барахле.
Кэли приземлилась в кресло и откинулась на спинку, посмотрев на Ноа снизу вверх. Та встала у изголовья и прислонила теплые ладони к ее щекам.
— Готова? — с улыбкой спросила она.
Кэли кивнула и вновь скользнула взглядом туда, откуда все еще раздавался неслышный манящий шепот. Последним, что она увидела, прежде чем Ноа сбросила ее в водоворот воспоминаний, были темные, как ночь, расширенные до предела зрачки, полностью пожравшие синюю радужку.
Кэли распахнула веки и радостно улыбнулась, ловя взглядом солнечные блики на висящих на стене фоторамках. Усевшись на узкой кровати, она зарылась носом в пушистое одеяло, жадно вдыхая умопомрачительный запах чистоты и кондиционера с любимым ароматом матери — ароматом ирисов. От приятной сладости она блаженно прикрыла глаза, наслаждаясь почти стершейся из памяти атмосферой светлой комнаты. Самой любимой из всех, которые ей пришлось сменить за первые девять лет своей жизни.
Хихикнув, она выбралась из постели и огляделась.
Сердце замерло от того, насколько живо Ноа удалось воссоздать воспоминание. В детской комнате Кэли все стояло на своих местах: на полке над кроватью расположилось бесчисленное количество детский сказок; немного угрюмый медведь, которого Кэли таскала с собой из дома в дом, все также восседал рядом с подушкой; возле постели стояло зеркало, в котором отражалась восьмилетняя девочка.
Кэли изучающе осмотрела крохотный силуэт. Наблюдать обстановку с высоты своего детского роста было непривычно — предметы казались выше, а мир будто бы стал больше. Совершенно необъятным.