Кэли с улыбкой поправила спутанные сном белые волосы и отвернулась от отражения, немного расстроившись оттого, что не может контролировать воспоминание. Хотелось всмотреться в себя маленькую лучше. Впечатать в сетчатку счастливые черты лица, радостную улыбку и удовольствие от начала нового дня. Запомнить лучше то, что в реальности этой девочки очень скоро сотрется, превратив ее в нынешнюю Кэли. Взрослую. Ненавидящую. Совершенно одинокую.
Открыв дверь, она вышла в коридор и мысленно поморщилась, когда ее детское тело радостно взвизгнуло, учуяв запах папиных блинчиков. Кэли со всех ног бросилась в сторону кухни и, достигнув дверного проема, замерла. Взгляд тут же выцепил свежий букет синих ирисов во главе обеденного стола и сидящую рядом на стуле Эстер, с улыбкой наблюдающую за мужчиной, который наконец-то вернулся из очередной поездки спустя долгие три недели разлуки.
Пока ей подарили возможность, Кэли постаралась лучше запечатлеть счастье на лице женщины, улыбку которой почти не помнила. Ее мать выглядела грациозно, отточенным движением наманикюренных пальчиков перебирая локоны белых волос и иногда сползая на бликующий фиолетовым камень на шее, и то и дело прикусывала губу, сдерживая глупую улыбку.
Пройдет год, и блеск в глазах Эстер навсегда потухнет. Ее улыбка померкнет, а ладони навсегда скует нервным тремором. Она практически перестанет разговаривать, найдет одну точку на стене, в которую будет бездумно пялиться нескончаемо долгие дни, и постепенно сгорит, оставив на месте этой завораживающей женщины пустую оболочку.
Затаив дыхание, Кэли посмотрела на мужчину, образ которого с прошлого раза успел помутнеть в ее воспоминаниях. Ее отец напевал одну из своих любимых песен себе под нос и внимательно следил за блинчиками на сковороде. Как загипнотизированная она наблюдала за тем, как он вертит в ладонях лопатку, перебирая дерево тонкими пальцами, отчего мышцы на жилистых предплечьях перекатываются, придавая ярким татуировкам очень натуральную иллюзию движения — почти настоящей жизни.
Пройдет всего двенадцать месяцев и тринадцать дней, и загоревшую кожу обагрит кровь. С пухлых губ слетит последнее напутствие, а пышущие любовью темно-карие глаза безжизненно застынут.
Наступит роковой день, и розовые очки девятилетней девочки разобьются стеклами вовнутрь. Осколки вопьются в зрачки и останутся теми самыми льдинками из сказки, которые до скончания жизни будут преломлять для нее мир в бесконечную безжизненную пустыню.
В груди радостно завопило сердце, когда мужчина обернулся и ласково улыбнулся. В его глазах заплясали огоньки, и, отложив лопатку на стол, он опустился на корточки, разводя руки. Кэли преодолела расстояние между ними настолько быстро, словно телепортировалась, и громко захихикала, когда папа, подняв ее на высоту своего роста, крепко прижал к себе. Он долго гладил ее по голове, пока она цеплялась за его плечи и щебетала последние новости своей беззаботной жизни, осыпая короткими поцелуями его лицо.
Когда она все же отклонилась назад, жадно разглядывая его добродушную улыбку, отец провел костяшками пальцев по ее щеке.
— Доброе утро, котенок.
* * *
Это походило на фейерверк — чувства Арман били наотмашь, пузырились счастьем и оседали на плечи, обжигая своей яркостью. Улыбка застыла на ее пухлых губах, ресницы трепетали, зрачки под веками бегали, словно она пыталась запомнить как можно больше того, что представало перед ней в эту секунду. Она размеренно дышала, но легкие Лекса сжимались от каждой переживаемой ей эмоции, делая его вдохи короткими и отрывистыми. Ладони подрагивали, и он убрал палочку в карман и вцепился в подлокотники кресла, пытаясь унять тремор и навязчивое желание прижать пальцы к ее щекам, чтобы ощутить все это сильнее.
Насколько же потрясающе сейчас Арман, если ее фон настолько силен?
— Вы должны это попробовать, — восторженно заявила Гленис, упав Майлзу на колени так резко, что тот едва успел ее поддержать за талию. Она одарила обоих парней радостной улыбкой и обняла Майлза за шею. — Это поразительно. Будто на самом деле снова проживаешь лучшие воспоминания.
— И показываешь их чужому человеку, — пробормотал Лекс, стараясь говорить как можно спокойнее и не выдать оседающий на голосовых связках посторонний восторг.
— Ноа убедилась, что я не против показать ей свои воспоминания, — возразила Гленис, положив ладонь ему на предплечье, и он наконец смог отвлечься от созерцания счастья на лице Арман. Он повернулся к девушке и вскинул бровь. Та улыбнулась и легко огладила большим пальцем рваные шрамы, пуская по коже мурашки. — Она меня спросила. Сказала, что может не смотреть, если я не хочу. Я сама ей позволила.