— Почему круассаны?
Кэли распахнула веки и окунулась в искреннюю заинтересованность. Двэйн повернулся к ней и буквально препарировал любопытным взглядом. Тьма вновь дала о себе знать, отвечая на тепло чужого зла.
Не было никакой настороженности. Не слышалось ни призыва причинить боль, ни требования держаться ближе. Полностью испарилась и похоть, которую Кэли пытались навязать еще до вмешательства Ноа в эмоциональный фон.
Вокруг просто стало тепло. Так непривычно и потрясающе тепло. Спокойно. Почти тихо.
Безопасно.
И Кэли чуть ли не впервые за последние годы позволила себе просто забыть обо всем и, перестав грести против течения, расслабилась.
— Мой папа француз. Он иммигрировал в шестнадцать, но каждое лето мы месяц проводили в Марселе и постоянно сбегали в крохотную кофейню, чтобы провести время вдвоем, пока мама обогащала лучший спа-салон города. Он всегда покупал эти круассаны.
Кэли уставилась на небо, стараясь как можно лучше прочувствовать те мгновения своей жизни. В сознании очень живо звучал низкий смех, а перед глазами почти натурально рябили солнечные блики, скачущие по витринам ее любимого заведения.
Она обожала каждый проведенный с отцом день, но недели во Франции всегда становились особенными даже несмотря на то, что приходилось постоянно общаться с бабушкой. Отец Кэли покинул своих родителей на не самой положительной ноте, улетев в Америку со старшей сестрой сразу после того, как та поступила в университет. Тогда он впервые серьезно нарушил закон, сделав крохотный шажок к тому, чтобы превратить хобби в будущую преступную профессию. Они с сестрой просто сбежали из-под гнета строгой матери, и если девушка официально нашла себе новое пристанище благодаря учебе, то отец Кэли просто раздобыл первый в своей жизни фальшивый паспорт, накинул себе несколько лет и осел в Стэнфорде, позже получив там образование тоже не самыми законными методами.
Через двадцать лет, уже обзаведясь семьей и став одним из самых разыскиваемых преступников мира, он попытался наладить отношения с родителями, в том числе и при помощи собственной дочери, надеясь, что ребенок сможет растопить черствое сердце его матери. Но старуха так и не растаяла. Она не переносила ни мать Кэли, ни саму Кэли. Впрочем, и к сыну своей дочери относилась тоже глубоко презрительно.
Кэли с брезгливостью вспоминала, как отчаянно бабушка пыталась приобщить своих внуков к религии. Как на пару с двоюродным братом зубрила молитвы, совершенно их не понимая, и как по-детски радовалась натянутой улыбке Лорелей, желая ей понравиться. Как терпела посещение церкви и заунывные напевы, лишь бы только бабушка была довольна. Как один единственный раз ее ладони и ладони ее брата обожгло хлесткой линейкой. Насколько громко впоследствии кричала Эстер, окончательно разрушив их с Лорелей и так отвратные отношения, которые на протяжении многих лет безуспешно пыталась наладить.
Но, вопреки всему этому, Марсель стал для Кэли особенным местом. Каждый год на протяжении целого месяца отец ежедневно был рядом, показывал своим девочкам любимые места в городе, рассказывал о детстве и подростковых авантюрах, в которые влипал назло консервативным родителям. Позже город стал ассоциироваться с еще одним человеком, который сделал невозможное и отогрел ее сердце.
— Когда я поступила в университет, я первым же делом обнесла эту кофейню. Скупила весь стратегический запас. Первый человек, с которым я там познакомилась, застал меня с ногами в фонтане и огромным куском круассана во рту, — с веселым смешком продолжила Кэли предаваться воспоминаниям. — Он потом постоянно говорил, что я слишком тощая, и по утрам таскал мне эти круассаны. Каждый день. Это очень приятное воспоминание.
— Похоже на заботу.
— Мне всегда везло на гуманных идиотов.
— Никогда бы не подумал, что тебя цепляют хорошие мальчики, — насмешливо прокомментировал ее недолгую речь Двэйн, видимо, по тону догадавшись, что речь идет о таких взаимоотношениях.
Кэли представила, как отреагировал бы Жан на это заявление, и в голос расхохоталась. Она мысленно разворошила копилку его «хороших» поступков: сто сорок семь штрафов за превышение скорости, шестнадцать приводов за драки, три статьи за вандализм — первые полосы главных изданий Франции еще долго пестрели теми граффити, которые красовались на музее Вьель-Шарите, форте святого Иоанна, триумфальной арке Портд’Экс и еще десятке достопримечательностей, которые не удалось повесить на Жана только потому, что они с его бешеными друзьями успели сбежать.