Его захлестывало яростью. Мстительной. Манящей. Кровожадной. Такой знакомой и одновременно практически забытой. Ощущения были точь-в-точь как в тот день, когда он стер с лица земли целую группу, никого не пощадив. Ни женщин. Ни стариков. Ни беременную спутницу лидера группы, за жизнь которой ему предлагали все, что только захочется.
Но тогда все его рубильники контроля вырубились желанием смерти. Самое сильное удовольствие его накрыло в тот момент, когда мужчина рыдал, наблюдая за последними хрипами своей женщины. Лучше всего стала не отнятая жизнь ублюдка, который руководил пытками Лекса на протяжении нескольких дней, практически его убившими. Он еще долго не мог забыть всепоглощающего счастья от того, что отнял не только жизнь, но и любые возможности оставить о себе след в полусгнившей истории человечества. Он стер целую генетическую ветку из бытия, и это было прекрасно.
Сейчас он ощущал то же самое. Несдержанная потребность закрыть чьи-нибудь глаза никак не стиралась, а лишь все больше концентрировалась. Становилась осязаемой. Лекс мог соскрести ее с ладоней и, запечатав в металлическую коробку, создать что-то подобное ящику Пандоры.
Он больше ничего не замечал, полностью окунувшись в разрастающуюся тьму. Весь мир перестал существовать, скрывшись за мутной пеленой. Остался только он, они и безумие, водрузившее костлявые пальцы ему на плечи и нашептывающее о том, что возможности безграничны. Что только он решает, как все закончится.
— Кэли! Останови своего ручного пса, пока из-за него нас всех не убили, — донесся до Лекса повышенный, сдобренный паникой голос.
Но это не смогло отвратить от животного желания смерти. Он сконцентрировался на намерении, усиливая воздействие, и двое из пяти мужчин упали на колени.
Следующее Лекс сделал по наитию. Он не знал о том, что это возможно. Вряд ли вообще кто-то когда-либо пробовал подобное. Вряд ли он сам рискнул бы, закрадись в его сознание хотя бы капля здравого смысла.
Туман вырвался из кончиков пальцев легко. Ненапряжно. Лексу вообще не пришлось прикладывать усилий. Тонкие витки устремились к темно-серой сфере намерения и слились с ней воедино, напитав цвет и сделав его практически черным.
Лекс каким-то странным образом ощутил то, как изменилась магия, — теперь она не просто перекрывала доступ кислорода, она просачивалась глубже и выжигала легкие изнутри. Один из мужчин взвыл, сместив ладони с горла к грудной клетке; те, что еще удерживались на ногах, повалились к остальным, извиваясь, как зажариваемые живьем змеи на раскаленной сковороде.
Власть стала еще слаще.
— Двэйн, — донесся до слуха мягкий голос.
На удерживающее волшебную палочку запястье легла рука, и Лекс отвлекся, переставая маниакально впитывать вид того, как жизнь испаряется, отдавая бразды правления Смерти — беспринципной, забирающей не того, кто это заслужил, а любого, на кого упал ее всеобъемлющий взор. Правда, в этот раз он устремился в сторону тех, кто больше всех остальных выживших заслуживал самого жестокого конца.
Посмотрев в глаза напротив, Лекс не заметил там ту же тьму, которая, без сомнений, полностью пожрала его склеру. Карие радужки были абсолютно чистыми, кристально белые белки сверкали бликами красного освещения. Арман полностью себя контролировала и говорила нежно. Успокаивающе.
— Хватит, — на грани шепота произнесла она, приблизившись. Ее горячее дыхание отпечаталось на его лице. — Отпусти.
Неприятие заголосило внутри. Кровь еще сильнее застучала по вискам, и Лекс упрямо сжал палочку, вид которой скрылся за сгустившимся туманом, вырывающимся из кончиков пальцев ставшими еще гуще и темнее витками. Хрипы затихли, отмеряя последние секунды жизни его заложников, и это растекалось под кожей мрачным удовлетворением. Уголок губ сам потянулся вверх, скривив черты в жестокой ухмылке.
Глаза Арман еще больше потеплели. Накаленная атмосфера обогатилась ласковыми нотами, и зверь внутри взвыл, дернувшись в сторону девчонки, как псина с цепи на запах свежей плоти.
Девчонка коснулась его щеки, насильно заталкивая это тепло ему под кожу.
— Пожалуйста. — Лекс прочитал по губам отчаянную мольбу. — Сделай это. Для меня.
Если бы он мог, он обязательно задумался бы о том, почему это сработало. Но он почти не отдавал себе отчет, когда опускал палочку. Одобрительная улыбка тут же стерла недовольство, заворочавшееся внутри в тот момент, когда он оборвал намерение.