Другой рукой Лекс вновь коснулся ее шеи и, опустившись, надавил большим пальцем на оставленный его палочкой шрам. Кожа в месте разрыва оказалась гораздо нежнее, чем он ожидал после темной магии.
Девчонка утробно простонала, прижимаясь еще ближе, и вцепилась ногтями чуть ниже его шеи. Цапнула его за губу с такой силой, что Лекс вздрогнул, и протолкнула язык ему в рот, вновь перенимая лидерство. Его ладони тут же отправились в путешествие по ее телу, ныряя под распахнутую куртку. Даже сквозь ткань водолазки прощупывались обтянутые кожей кости — он пересчитывал пальцами позвонки, опускаясь ниже.
Вкус крови стал ярче. Он смешивался с ледяной слюной Арман и с его — горячей, и с каждым мазком языков испарялось все сдержанное и человеческое, чего и так не насчитывалось с избытком в самом начале. Они погружались с головой в океан похоти, захлебываясь накатывающими волнами ощущениями, и Лекс готов был прожить остаток жизни вот так — совершенно ничего не контролируя. Ни свои мысли, ни движения ладоней, которые пересекали любые мыслимые и немыслимые грани, стискивая хрупкое тело до синяков и прижимая его к себе.
Он согласился бы задохнуться, если это необходимо, чтобы остаться на последние минуты один на один именно с этой девушкой.
Вот только это не Арман — мысль ударила в висок прицельным выстрелом.
Лекс замер, осознавая ее. Обдумывая. Смакуя. Заставляя себя принять то, что это все не сон, в котором он может творить все, что заблагорассудится, потому что у этого не будет никаких последствий. Что это не касается только его одного и односторонней симпатии, которая точно не должна отправлять под откос их цели. Что настоящая Арман в отключке, пока ее тело беззастенчиво пользуют та, кто превратила ее жизнь в ад, и тот, кому она лишь недавно с огромным скрипом позволила немного к себе приблизиться. Тот, на кого она положилась в сложный момент. Тот, кто обещал, что она может ему довериться.
Лекс обхватил девичьи запястья и, уничтожая на корню любое желание вжать их в свою кожу сильнее, убрал ее руки, лишая себя потрясающих ощущений. Отстранился и открыл глаза. Арман недовольно застонала, но это почти не сказалось на его мироощущении.
Помутнение отступило.
— Тебе нельзя меня касаться, — на грани шепота произнес Лекс, собирая по крохам разбившееся вдребезги сознание.
Голос разума с каждым глубоким отрезвляющим вдохом звучал все громче, последовательно факт за фактом озвучивая причины, превращающие этот проступок в самое ужасное, что он делал за последнее время.
В настоящую катастрофу.
— Она забыла о важности формулировок. Речь идет только о моих действиях, тебя я контролировать не могу. Ты свободен в своих поступках, я всего лишь подчинилась. Ты же так этого хотел. Давно уже хотел, верно? — Арман заговорила совершенно спокойно, словно не она только что хныкала в самой возбуждающей тональности в мире, перемежая сладкие звуки аномальным урчанием. – Она наивно уверена в том, что ты видишь рамки. — От мрачного смешка по загривку прошел неприятный холодок. — Но мы-то с тобой знаем правду.
— Убирайся, — это прозвучало настолько устало, словно из него высосали все силы одним-единственным поцелуем.
Справедливости ради: поцелуем, который по уровню накала победил почти все, что он когда-либо испытывал.
— Нам же так весело, — возразило существо, вновь приблизившись к его лицу.
В противовес располагающему к себе послушанию, эта попытка позволила нащупать намеки на ярость, направленную не на самого себя.
— Убирайся! — Лекс сорвался на повышенный тон и, положив ладони на плечи Арман, оттолкнул, не позволяя себе еще раз повестись на чужое внушение.
Он не рассчитал силу, и девчонка, потеряв равновесие, бухнулась на задницу. Воздух обожгло злостью, которой на секунду удалось его напугать — все же вести себя так с существом, способным прикончить его в одно мгновение, было очень рискованно, но только так ему удалось удержаться за собственные здравые мысли.
Себя сейчас он боялся гораздо больше.
Негативный фон очень быстро испарился, и девчонка, задрав голову к небу, расхохоталась. Звуки веселья аномально сильно напомнили человеческие. Обычные. Так Арман могла смеяться годы назад, еще когда ее судьба не предопределилась вязью отпечатков на теле.
За трелью смеха почти полностью скрылись все странности, выдающие, что сущность говорящей — потусторонняя, совершенно непонятная и злая.
— Поразительный человек, — пробормотала она крайне неразборчиво сквозь хохот, стирая большим пальцем выступившие в уголках глаз слезы. — Прикидывается осторожным и разумным, но на самом деле еще отчаяннее меня. Нам будет очень весело работать вместе.