Она услышала свой смех. Низкий. Довольный. Пробирающий до костей.
Среди хаоса худощавая девушка казалась настолько органичным фрагментом, словно весь антураж создавался специально для нее, — серые одежды типичного пленника Склепа практически полностью покрылись алым. Кэли не видела своего лица, но с ужасом смотрела на багровый налет на волосах — и пусть те уже давно не были натурального оттенка и не могли загнать ее в истерику, все же и они ударили дробью по остаткам уравновешенности.
Кэли из прошлого босыми ногами ступала по ошметкам внутренних органов, щиколотки практически полностью утопали в крови, — силуэт вышагивал по трупам с величием. Текущий за девушкой туман обволакивал останки и испепелял, следуя за создателем на манер шлейфа королевского наряда. Остатки стекол звонко вибрировали и под воздействием магического фона продолжали осыпаться, разнося дребезг по помещению, в котором даже воздух, казалось, гудит.
Острый запах крови и испражнений ворвался в ноздри. Тошнота поднялась по горлу, но, прежде чем удалось выблевать ужас прямо на пепел, Кэли выбросило из воспоминания.
Она распахнула веки, но не сразу различила мир в темноте. Засучила ногами, в панике вжимаясь в стену. В отсутствие отвлекающей картинки и фона темной магии правда обрушилась бетонной плитой, погребая под собой все, в чем Кэли себя убедила за годы, прошедшие со дня разрушения Склепа. Все призрачные оправдания, которые она воздвигла на убеждении, что в тот день амок полностью перехватил контроль, рассыпались под тяжестью истины в мелкую крошку. Больше не за что было держаться, позволяя себе наивно верить, что она не успела стать настоящим чудовищем. Что она не приложила руку ни к смерти сотни людей, ни к последнему событию, ставшему решающим в разрушении мира. Она спустила рубильник, отправив человечество на гильотину, не потому, что не отвечала за себя, а только потому, что разочаровалась в близким человеке. Она могла взять под контроль свое зло в любую минуту, но предпочла просто наблюдать за тем, как амок уничтожает все на своем пути, наслаждаясь процессом.
Она была там, вместе со злом. Она могла направить свою силу на амоков. Но она не только позволила тьме расквитаться с людьми, но даже не попыталась натравить амоков друг на друга. Хоть и могла это сделать — в этом Кэли не сомневалась.
Она ощутила прикосновение на своих стиснутых в кулаки ладонях и дернулась, стараясь отодвинуться как можно дальше. Она часто-часто моргала, мотала головой, слезы застилали глаза, а внутренний голос так громко кричал о вине, что за ним меркло все остальное.
Не осталось ничего, только она наедине с собственными преступлениями.
— Арман, — голос показался смутно знакомым, и Кэли перестала метаться, уставившись четко вперед. — Все хорошо. Ты в безопасности.
Если бы она могла думать, она, наверное, расхохоталась бы — именно она несла главную угрозу как себе, так и окружающим. Но ей не удавалось ухватиться ни за одну здравую мысль. Все силы и концентрация ушли на то, чтобы понять, кто с ней разговаривает.
Когда все же удалось распознать знакомые черты лица, Кэли инстинктивно сжалась. Она шарахнулась в сторону, но ее прочно удерживали, не позволяя отстраниться. Хватка на запястьях оказалась точно такой же, как десять лет назад — стальной, фиксирующей на месте. Глаза даже в темноте горели холодной синевой и смотрели в самую душу.
И голос. Голос был совершенно таким же.
Ты так похожа на нее.
— Ты мертв, — шепот вышел едва слышным. — Ты мертв.
Кожу обожгло усилившейся хваткой, а позже чужие руки сместились на плечи. Ее встряхнули, и по инерции она несильно приложилась макушкой о стену, что слишком живо напомнило о падении на землю и весе мужчины, который превосходил ее собственный так сильно, что она почти не могла шевелиться.
Кэли сорвалась на истерическое рыдание и продолжила вырываться, проваливаясь в еще одно страшное воспоминание своей жизни, затягивающее болотом, отдающим острым ароматом железа, смешанного с ядовитой гнилью.
Запахом, который до конца жизни будет у нее ассоциироваться с Аластором Двэйном.
Эстер тоже выглядела невинной.
— Ты мертв, — шепот дрожал, а дыхание становилось громче, срываясь в горле дерущими всхлипами. — Тебя не существует.