— Мама с папой никогда не таились в своих чувствах, и когда мы приблизились, застали их целующимися на крыльце дома.
— Он взбесился, — убежденно произнес Двэйн, и она кивнула.
Шею фантомно ужалило кончиком палочки, которую приставили к ее горлу. Кэли очень хорошо воскресила в памяти сюрреалистичность ситуации: светило яркое солнце, птицы щебетали на цветущих зеленью деревьях, где-то в конце улицы смеялись соседские дети, а она тихонько хныкала.
Даже дрожь коленей вернулась, начав зудеть под брюками.
— Когда он достал палочку, я запаниковала, — в носу защипало, и Кэли помассировала перегородку. Но голос все равно выдал, о чем будет дальнейший рассказ, — сорвался на гласных. — Только тогда я поняла, насколько облажалась. Общение с волшебниками было табу, которое нельзя нарушать ни при каких условиях. Мама это очень четко обозначила, прежде чем рассказать мне о магии.
Перед взором встало лицо Эстер. При виде Аластора в ее глазах отразилась каждая мысль. Она сразу его узнала несмотря на то, что они не виделись десяток лет, и тогда Кэли просто восприняла ее искаженные в гримасе черты, как испуг. Однако сейчас точно знала, что в тот момент ее мать уже осознавала, что для них все закончилось.
Что жизнь больше никогда не будет прежней.
— Аластор заставил всех войти в дом, — продолжила Кэли и рывком стерла каплю с щеки, даже не задумавшись о том, чтобы сдержаться. — Он выбрал мою спальню для дальнейшего разговора.
— Там он убил твоего отца, — на грани шепота выдохнул Двэйн, и, на одно мгновение зависнув, она расхохоталась.
Слезы брызнули из глаз, нервный смех перемежался краткими рыданиями. Кэли спрятала лицо в ладонях, ощущая копящуюся на щеках влагу.
Если бы все было так просто, рассказ вышел бы намного короче. Он не оказался бы таким богатым на страшные повороты, подходящие остросюжетному триллеру, придуманному очень талантливым сценаристом, стремящимся как можно сильнее пощекотать нервы зрителю.
Но все не было так просто.
— Наивный-наивный папенькин мальчик, все еще верящий в то, что его отец проявил бы такую гуманность, — прохихикала она, опуская ладони.
Выудив из-под рукава куртки ткань водолазки, она стерла влагу с лица и провела языком по нижней губе, собирая соль.
Но стоило ей посмотреть на парня, как она столкнулась с острым, как бритва, блеском на дне его зрачков, и защитный смех тут же оборвался. Кэли сделала несколько глубоких вдохов, успокаивая рваное дыхание.
— Это сделала мама, — произнесла она, и больше в сказанных словах не отслеживалось ни намека на веселье.
Веки Двэйна распахнулись, а рот приоткрылся. Его грудь дернулась, и, немного отодвинувшись, он уселся вполоборота, видимо, чтобы лучше ее видеть.
Кэли всеми силами старалась не погружаться в воспоминания слишком глубоко, но они все равно накатывали волнами, словно ей снился кошмар наяву. Она почти услышала дребезг украшенного драгоценностями стеклянного слона, которого ей привез папа из Индии и которого она задела рукой и смахнула со стола, пытаясь вырваться.
Но где девятилетняя она — неопытная и без палочки, спрятанной вместе с палочкой Эстер в другой части дома, — и где сильнейший темный маг современности?
Кэли помнила растерянное лицо отца, который в тот момент явно жалел, что детская единственной в доме была избавлена от огнестрела, запрятанного в каждом углу в других комнатах. Хотя вряд ли он успел бы что-то сделать против магии и человека, не побрезгавшего ранить ребенка, чтобы добиться своей цели.
— Он поставил ее перед выбором, — Кэли провела кончиками пальцев по вороту, под которым темнел свидетель ультиматума. — Или я, или папа.
Двэйн пристально отследил ее мимолетное движение, но ничего не сказал, лишь по воздуху пронеслись яркие ноты сочувствия. Будто он видел то, что уродовало ее кожу больше пятнадцати лет, вынуждая всегда прятаться от окружающих за иллюзией.
— Мама не смогла, — отрывистым шепотом продолжила Кэли, видя воочию истерику Эстер. Та умоляла, захлебываясь слезами, и никак не могла повлиять. Она ничего не могла предпринять, пока к горлу ее ребенка приставили палочка. — Папа все сделал за нее. Ее руками и ножом твоего отца. Никогда не забуду, как кровь блестит на сверкающих в солнце сапфирах. Даже странно, что после этого я все еще люблю синий цвет.