Все хорошо, котенок. Я всегда буду рядом с тобой.
Ее глаза снова наполнились слезами. Ее отец всегда был храбрым человеком, отчаянным, очень рискованным. Он с подросткового возраста сидел на игле адреналина и ради него мог пойти на самые безрассудные поступки.
Кэли изучала его жизнь очень тщательно. Повзрослев, она раскопала все его деяния; с приоткрытым ртом слушала рассказы Рея — лучшего друга отца, и Лилиан — его сестры; даже нашла пару дневников среди брошенных матерью вещей: еще до встречи с Эстер ее отец записывал свои мысли, однако после перестал это делать, потому что у него появился человек, которому можно рассказать все без утайки.
Множество фактов свидетельствовали о том, что у мужчины были проблемы с восприятием мира. Он крайне зависел от взрывных эмоций и искал их в постоянном риске.
Но когда дело касалось семьи, мужчина менялся. Он всегда тщательно следил за их безопасностью, предвещая любые попытки органов власти добраться до очередного убежища. Он десятки раз перепроверял все хвосты, чтобы через него никогда не смогли добраться до его девочек. Сразу после рождения дочери он взял с Рея слово, что, в случае чего, о Кэли обязательно позаботятся. Он даже порывался начать спокойную законопослушную жизнь, но что у него, что у Эстер были отрезаны любые пути к нормальному существованию.
Однако опасность пришла не с той стороны, которую отец Кэли всегда контролировал. С волшебниками он никогда бы не смог тягаться. Точно не один на один.
Всегда помни о том, кто ты.
— Он умер быстро, — с губ Кэли сорвался всхлип. — Раны оказались настолько глубокими, что у него не осталось ни единого шанса.
Двэйн подался вперед и накрыл ее лежащую на земле руку своей, облаченной в перчатку. Как когда-то давно, кажется, тысячу жизней назад. Эффект стал таким же: истерика начала утихать, словно озлобленного отсутствием нежности котенка приласкали, и тот, все еще тихо порыкивая, осторожно прильнул к ладони, готовый в любой момент, при любой опасности обнажить тоненькие молочные клыки.
Кэли позволила себе украсть немного спокойствия, предложенного таким невинным жестом. Сейчас она не была уверена в том, что сможет продолжить, если поступит правильно и выдернет руку, лишив себя легких, почти неощутимых поглаживаний по замерзшей коже.
— Но ему и этого ему не хватило, — отрывистым шепотом произнесла она. — То намерение, которое ты использовал на охраннике у селян. Оно очень неприятное. Не можешь пошевелиться. Никогда не чувствовала себя настолько беспомощной.
— Что он сделал? — крайне тихо спросил Двэйн таким убитым тоном, будто понял, что они подобрались к самой страшной части истории.
О кожу с силой ударилась паника, и Кэли внимательно посмотрела на парня. Он все так же выглядел невозмутимым, однако она прекрасно ощущала, как все внутри него дрожит от ожидания следующих слов. Кажется, в тишине ночи даже слышалось учащенное биение его сердца — загнанное до бешеной скорости. Но внешне ничего не выдавало истинного состояния, разве что свободная ладонь, сжатая в кулак до такой степени, что должны онеметь костяшки.
От этого стало абсурдно теплее, словно в замороженную душу впрыснули совсем немного горючей смеси, которая позволила почти потухшим углям с новой силой тлеть, чтобы однажды вспыхнуть и заставить двигаться вперед.
Кэли захотелось отдать все, что у нее осталось, чтобы обострить это чувство.
— Он приковал меня к стене тем самым намерением, а потом трахнул мою мать, вжимая ее лицом в кровь моего отца, — очень медленно, выделяя каждое слово, отчеканила она максимально грубо и откровенно, желая причинить как можно больше страданий. Все, лишь бы облегчить свое состояние. Пальцы на ее ладони сжались, причиняя легкую боль, но она не подала вида, продолжив: — Мама умоляла его позволить мне уйти, но он хотел ее добить. Уничтожить все, что от нас обеих осталось. В какой-то момент она замолчала, чтобы не пугать меня еще больше, и не издала больше ни звука до самого конца. Вот тебе правда. Нравится?
Она мечтала увидеть то, как ее слова ранят, оставляя незаживающие, гниющие рубцы, и Двэйн полностью ее удовлетворил: в его глазах застыл такой непередаваемый ужас, который, возможно, мог сравниться с тем, что отражался в ее собственных пятнадцать лет назад. Он отстранил ладонь и, сцепив пальцы левой руки на запястье правой, поморщился. Опустил голову, уставившись в землю, и все вокруг пропиталось горечью — такой, какую Кэли и хотела ощутить. Вкусить ее, смешать с собственной, чтобы нельзя было отличить, кому какие оттенки принадлежат.