Стояла глубокая ночь, но Аластор даже в темноте узнал ее моментально. Без вопросов последовал за ней в переулок между зданиями. Он сохранял молчание до тех пор, пока она не завела его в максимально безлюдное место, в котором их разговору точно никто не мог помешать.
— Он узнал меня. Рассмеялся, когда я поведала о маме, — полушепотом произнесла Кэли. — А потом сказал, что я похожа на нее в том же возрасте и что влюбился в нее именно тогда.
— Он же не… — Двэйн осекся, не став озвучивать до конца то, о чем все же догадался, облегчив ей задачу.
Теперь говорить ему правду стало не так приятно, ведь боль не приносила никакого удовольствия. Стало именно так, как и должно, — мучительно, сорванными словами. С надеждой на понимание.
— Он решил добавить меня в коллекцию, да, — кивнула Кэли. — Но, в отличие от мамы, я смогла за себя постоять, и он поплатился за все, что сделал с моей семьей. Я не буду рассказывать, как это произошло. Думаю, ты в состоянии додумать. Вот и вся история.
Она перевела дыхание, окончательно смиряясь с тем, что теперь не единственная, кто вынужден нести это бремя на плечах, ступая по тропам своей жизни. Никому и никогда она не рассказывала всего настолько подробно.
Майлз знал часть истории. Кей погрузился в основы, но без деталей. Маркусу удалось выяснить чуть больше, но и ему она не решилась основательно изливать душу. Исключением стала только Ноа, но ей Кэли вообще ничего не озвучивала. Та выудила из нее эти воспоминания сама еще в Склепе, однако так и не поведала их Лукасу, хоть ее и принуждали к тому, чтобы раскрывать все слабые места своей «поднадзорной».
Двэйну она позволила окунуться в истину с головой. И, наверное, это по-настоящему правильно. Только он имел отношение ко всему этому дерьму, которое не вязалось с понятием «счастливая жизнь».
Сохраняя молчание, он отвернулся и, придвинувшись к Кэли, вновь оперся спиной о стену. Боковым зрением она заметила, как он, прижавшись макушкой к ледяному камню, смотрит в небо. Она прислушалась к его ощущениям, и те были чрезвычайно странными. Вместе с тоской, смешанной с горечью, вокруг витало облегчение.
Возможно, ему все эти тайны слишком долго не позволяли спокойно существовать?
Кэли не знала. И не стала спрашивать. Пусть это останется его личным. Для одного дня уже упомянуто слишком много всего личного.
Поэтому она лишь кратко произнесла:
— Я не буду извиняться.
Двэйн не ответил. Он молчал очень долго, проигнорировав ее пристальный взгляд, когда она повернулась, и это молчание было тягостным. Самым тягостным за всю ее жизнь. Кэли не знала, чего вообще ждала, но точно не того, что он сделал дальше.
Она напряглась, когда он расстегнул куртку. Внимательно проследила за тем, как он запускает руку во внутренний карман, и сорвалась на всхлип, стоило в свете луны блеснуть кольцу Аластора. Отодвинулась, не веря в то, что Двэйн действительно решил в такой момент снова это сделать — сыграть на ее слабостях. Он не мог не догадываться, что так причинит ей еще больше боли. Он уже это делал и точно знал, что сработает.
Но следующие действия заставили надежду вновь воспрянуть, расправив крылья. Двэйн подбросил кольцо и оставил его висеть в воздухе простеньким намерением, которое осилил за недели практики в магии без палочки. На кончиках его пальцев завихрились витки тумана, которые через секунду коснулись белого золота.
Задержав дыхание, Кэли запоминала то, как узоры на ободке испаряются. Синий камень мельчал и вместе с металлом осыпался на землю пеплом. Прошло меньше десяти секунд, и от напоминания, которое она долго таскала на шее, чтобы не забыть ни о своих грехах, ни о чужих, ничего не осталось.
Даже пепел пропал из виду, рассеявшись легким мановением ветерка.
И этот поступок стал лучшим, что для нее когда-либо делали. В особенности потому, кто на него пошел.
— Что дальше? — тихо спросила она, пока Двэйн отряхивал пальцы с видом такой брезгливости, словно прикосновение к кольцу было чем-то отвратительным.
— А что дальше? — равнодушно спросил он, противореча эмоциональному коктейлю, который не потерял ни единого градуса боли, поделенной на двоих.
Он повернулся к ней, и в его радужках, так сильно похожих на отцовские, тоже отразилось то, что ощущалось в воздухе. Кэли видела в них себя. Все то, что мучило на протяжении долгих лет.
— Все изменилось, — тихо прошептала она, с неудовольствием слыша, как голос подрагивает.
Она боялась того, что предпримет Двэйн. Этот недолгий разговор стал ее собственным Рубиконом. Быть может, высказанные слова воспринимались так только потому, что ее друзья, которым она долгое время доверяла без оглядки, оказались не такими идеальными, как думалось, и хотелось увидеть в сидящем рядом человеке хоть что-то, что позволит не разочароваться в людях окончательно. Она не могла ничего объяснить.