Ты все еще держишься. Правда, черт его знает зачем.
Но однажды тебе везет. Ты думал, что удача сдохла вместе с другими прекрасными аспектами человеческой жизни, однако она оказывается рядом и поворачивается даже лицом, а не тем местом, которое ожидаешь, потому что привык к постоянному дерьму.
Ты встречаешь смысл.
Смысл, существование которого тоже очень давно списал со счетов, приняв за что-то бесповоротно утраченное и погребенное под кучами пепла.
Ты внезапно понимаешь, что все еще осталось то, ради чего стоит бороться. Твой смысл отражается в карих глазах, изредка радующих нежностью, и мягкой улыбке, воспринимающейся не просто восьмым, а сто восьмым чудом света. Ты не сразу его распознаешь, сопротивляешься, не хочешь привязываться, уверенный, что больше не способен на что-то хорошее. Ты думаешь, что все внутри давно прогнило, и упорно делаешь вид, что никакой смысл тебе вовсе не нужен.
Но не можешь обманывать себя бесконечно.
Ты снова улыбаешься. Не украдкой, не вымученно, чтобы не позволить отчаяться тем, кто все еще рядом. По-настоящему.
Искренне.
Тебе все еще некуда идти, но есть за кем. Ты готов на все, чтобы сохранить чудо, свалившееся тебе на голову неясно за какие заслуги — конченым ублюдкам не положено счастья. Но ты чувствуешь именно это — счастье, и даже вечные серые рассветы и потемневшие тучи, готовящиеся обрушить ливень тебе на голову, не способны затмить чистейший лучик надежды, бьющий аккурат из твоего сердца.
Ты все так же готов быть самым распоследним ублюдком, но теперь не только ради следующего шага, а для того, чтобы этот шаг сделал твой смысл. Однако ты стараешься быть лучше, чем есть на самом деле, отказываешься от большинства ублюдских качеств — от жестокости и эгоизма, в первую очередь, — чтобы не разочаровать.
Ты хочешь, чтобы твой смысл видел в тебе свой.
Ты забываешь о том, что Судьба — та еще сука, но та слишком любит об этом напоминать, и однажды твои пальцы вновь покрывает кровь. Перед тобой распластанное безжизненное тело. Изломанное.
Ты дрожишь. Смотришь и смотришь в распахнутые карие глаза, надеясь увидеть на дне зрачков проблеск жизни. Ждешь, когда с окровавленных губ сорвется привычная и полюбившаяся язвительность, но в твоей жизни вновь остается лишь тихая пустота. Не та же, что преследовала тебя раньше по пятам, а гораздо страшнее. Та пустота, которая уничтожает последнее. Из-за которой на выжженной почве твоей души никогда не взойдет новых ростков, потому что после бури такого масштаба она больше не может стать плодородной.
Ты мертв внутри. И даже путь в никуда, которого держался до появления смысла, больше неважен.
Тебе вновь хочется стать ублюдком. Самым страшным ублюдком этой реальности, ведь больше не перед кем бояться себя им показать.
Больше некого разочаровывать.
Ты ищешь возмездия у Судьбы, подарившей тебе самое важное и безжалостно это забравшей в тот момент, когда ты только-только нащупал причины для того, чтобы продолжать искать верные тропы своего существования — не жизни ни капли.
Ты ненавидишь. Не только виновников и предателей. Всех, кто оказывается на твоем пути.
Ты уничтожаешь мир, разносишь его на мелкие камни, а после стираешь остатки в пепельный порошок и пускаешь по ветру, чтобы частицы никогда больше не встретили друг друга. Ты становишься монстром, потому что у тебя был смысл. Смысл, ради которого стоило существовать и даже пытаться изредка жить. Смысл, ради которого хотелось если не стать лучшей версией себя, то хотя бы ей казаться.
Смысл, которого тебя безжалостно лишили, распахнув врата ада в твоей душе.
Уже догадался?
Когда мир мертв, ужаснее одиночества становится только привязанность.
Глава 22
Легкий ветер колыхал волосы, и Лекс то и дело поправлял лезущие в глаза пряди, улавливая бормотание снующих туда-сюда студентов. Пара давно закончилась, но нужного человека в поле зрения все не возникало, так что он развлекался любыми доступными способами. Наблюдая за творческими личностями, которые всегда немного не от мира сего, в том числе.
На его губах застыла улыбка. Он вертел головой, прислушиваясь к разговорам молодежи, и тихо усмехался, улавливая веселые реплики. На пороге этого университета всегда витала особая атмосфера, для него крайне непривычная.
Здесь царила стихия Кэли. Она смотрелась в этом обществе органично, не выделяясь, что с ее любовью к почти траурной одежде и ярким цветам на волосах становилось чем-то за гранью фантастики. Но здесь учились преимущественно такие же двинутые. Лекс никогда не уставал подшучивать над этим счастливым для нее стечением обстоятельств.