— Мои волосы похожи на катастрофу, у меня размазан макияж, и в мокрой одежде я как побитая псина, — она произнесла это язвительно, но насмешке все еще потрясающе противоречила нежная улыбка.
— Очень привлекательная побитая псина, — Лекс поддержал интонацию, но вряд ли фальшивость скрыла то, насколько ему сейчас хорошо вопреки поднявшемуся ветру и пусть и теплым, но все же мокрым каплям, то и дело добирающимся до рубашки через избитую непогодой листву.
— Ты что, в романтику решил удариться? — проворковала Кэли, снисходя до откровенной ласки. — Головой где-то приложился? Когда успел? Утром был адекватным.
Так разговаривают с самыми близкими.
Любимыми.
Контрасты между обычно грубой девчонкой и той, какой она становилась наедине, убивали. Заставляли вновь и вновь чувствовать себя на своем месте и чуть ли не самым удачливым счастливчиком их грешной планеты.
Впрочем, почему не самым?
Кэли сложила ладони на его шее и, вплетя пальцы в отросшие на затылке волосы, пощекотала. Лекс огладил ее поясницу, немного задирая майку. По влажным плечам Кэли побежали мурашки, и он подумал бы, что это от холода, но слишком хорошо знал реакции девушки, чтобы не позволить хитрой ухмылке осесть на губах.
— Можешь заткнуть циника на несколько минут? — предложил он, склонив голову.
— Должен будешь, — придвинувшись, она потерлась своим носом о его.
— Сочтемся, — пообещал Лекс.
И до того, как Арман уничтожила остатки расстояния и позволила узнать, как бы она целовалась в другой реальности, Лекс проснулся. Вместо светлого, хоть и серого дня на него опустилась чернота комнаты. На смену шума ливня пришла безмолвная тишина, нарушаемая лишь едва слышным сопением лежащей чуть поодаль Гленис.
Умиротворение и тепло испарились, вернув на законное место горечь.
Лекс тяжело вздохнул, усаживаясь. Он поправил перекрутившийся ворот футболки, давящий швом на горло, и потер глаза, сбрасывая остатки сонливости. Снова вздохнул и поднялся, морщась от скрипа кровати. Замер, прислушиваясь к дыханию Гленис, но то осталось таким же ровным — ее сон ничего не тревожило.
Хотел бы Лекс оказаться на ее месте и забыть о своих проблемах.
Подойдя к выходу, он толкнул створку, придерживая массив двери, чтобы издать как можно меньше звуков. Очутившись в коридоре, Лекс снова поморщился — теперь уже от затхлого запаха, в этой части бункера чувствовавшегося острее. Захотелось выйти на свежий воздух, не отравленный замкнутым помещением, которое в данный момент казалось тесной клеткой, сжимающей по бокам так сильно, что даже плечи не расправить.
Хотелось свободы. То ли от давления, то ли от самого себя.
Лекс двинулся в сторону лестницы, однако замер у крохотной комнаты, в которой спала запертая Алекс под чутким присмотром Майлза и Ноа — сейчас шла их «смена» дозора. Там не раздавалось ни звука — похоже, надзиратели не хотели шевелиться рядом с меченой, — лишь фонило слабой дрожью. Девчонка, скорее всего, не видела снов, ибо от нее ощущалось только неясное беспокойство, всегда окружающее Арман в моменты спокойствия.
Мысли о последней крюком дернули взгляд дальше, и Лекс посмотрел на следующую дверь. Он моментально настроился на эмоции Арман, как приемник на радиочастоту, и едва сдержался от разочарованного стона — его словно макнули лицом в тошнотворно воняющую жижу болота. Ей снова снился кошмар, и, на свое несчастье, теперь Лекс прекрасно представлял, что именно та видит в таких снах.
Он подошел к комнате, в которой спряталась Арман. С рассветом они с Лексом вернулись, и она сделала вид, что не заметила вопрошающий взор Ноа, усевшейся прямо на полу в коридоре в ожидании подруги. Арман просто прошла мимо под надзором покрасневших зареванных глаз и скрылась в доселе остающемся свободным помещении, молчаливо проигнорировав ту комнату, что стала несколько дней назад временным приютом для нее и компании ее друзей.
Даже Лексу это показалось жестоким.
Лекс оперся спиной о стену рядом с дверью и прижался макушкой к ледяному металлу. Спину неприятно холодило каплями пота, ставшего реакцией на чужие эмоции, — боль Арман вновь чувствовалась слишком яркой. Такой, будто ее проживают по-настоящему в эту самую секунду.
И Лекс хотел впитать в себя как можно больше.
Это походило на извращенную форму мазохизма — вот так наслаждаться, прокручивая в голове сказанное Арман всего несколько часов назад снова и снова, безостановочно. Лекс получал от иррациональной вины какое-то зверское удовольствие и усугублял, представляя озвученное в максимальных подробностях: злой Аластор; движения знакомого с детства лезвия по рукам отца Арман, имени которого он до сих пор не знал; напуганную Эстер. Воображение живо искривляло знакомые по портретам и фотографиям черты в агонии. Не удавалось нафантазировать только маленькую девочку, наблюдающую за смертью и насилием. Даже в придуманном воспоминании не хотелось видеть ее разбитой. Реальности хватило.