Но все остальное он упрямо рисовал в сознании, нанося новые рваные раны на свою и так истерзанную душу. Так Лекс чувствовал себя живым. Все еще способным на сострадание.
Непохожим на отца.
Это гораздо лучше апатии. Сейчас Лекс меньше всего хотел закрываться. Он помнил безграничную пустоту, сменяющую переживания в такие моменты — после ее обращения именно так он спасался от боли. Но также помнил и то, как мир меняется. Вырвав эмоции силой, только усугубляешь, а не спасаешься. Сначала тебе хорошо — хорошо настолько, насколько вообще возможно. Спокойно.
Тихо.
Но рано или поздно все возвращается. Всегда в самое неподходящее время, будто по велению злого рока. И тогда обязательно накрывает во сто крат хуже.
Лекс не был уверен, что, если на него обрушится эта лавина неожиданно еще раз, он сможет выбраться. Скорее всего, это просто станет последним завалом его человеческой жизни.
Он вновь прислушался к эмоциям Арман, прокручивая события последних дней в поисках правильных решений. Вопреки любой логике, сквозь мрачное самокопание пробивалось слабое тепло, напоминающее, что откровенный разговор позволил им с Арман перейти Рубикон и достичь хоть какого-то компромисса. Или построить первый пролет того самого моста, на котором однажды они смогут встретиться лицом к лицу и пожать друг другу руки.
Он слабо улыбнулся, потирая большим пальцем остальные — они все еще немного зудели остаточной магией клятвы. Интересное оказалось ощущение. И не то чтобы неожиданное. Нет, он, конечно, не преследовал подобный исход, но и не мог сказать, что внезапная клятва удивила. Да и риск стоил того — доверие Арман не тот простенький артефакт, вручаемый за убийство нескольких элементарных монстров в видеоиграх, о которых Лекс узнал, оказавшись в мире лишенных три года назад.
Доверие Арман — это минимум награда за прохождение самого страшного босса. И то не факт. Если только планеты соберутся на гребаный парад.
Да и все равно вне выполнения данной клятвы Лексу больше некуда идти. У него уже давно нет никакого смысла. Лишь дорога вперед и жизнь, которой он не знает, как распорядиться.
Сейчас появился какой-то стимул. Обязательство. И надежда, наверное, стала сильнее. Немного, почти незаметно, но все же.
Так что все к лучшему, верно?
Да и, если оставаться честным с собой до конца, никуда идти не хочется. Хочется быть здесь и вкушать чужие эмоции через стенку. Хочется, чтобы они хоть немного походили на пережитые в странном сне о другой реальности и других них.
Интересно, какой бы стала Арман, не окажись его отец чудовищем?
В мире сна они оба были обычными людьми. Им повезло на простую жизнь, в которой раздражал застигший не вовремя ливень. Они нравились друг другу, Лекс хотел ее поцеловать и делал это, не боясь, что потеряет контроль и натворит нечто страшное. Там Арман не смотрела на него как на сына человека, превратившего ее в растерзанную куклу, собравшую себя по лоскутам в того, кто живет теперь так, как умеет. В том мире Лекс мог рассчитывать на взаимность, ведь между ними не стояли непримиримые противоречия и противоестественная вина за чужие поступки. Он мог приближаться и не опасаться, что ему за это отрежут голову или он сам ее потеряет, поддавшись своевольному, подселившемуся без спроса внутрь голосу. Мог не задумываться о том, хочет этого сам или это всего лишь влияние сидящего за ребрами темного паразита.
В другой реальности его не жрала, клацая клыками, совесть за то, что он знает вкус чужих губ.
Интересно, как могло бы у них все сложиться, окажись они другими людьми?
За ребрами заныло непрошеными сожалениями. Захотелось взять Судьбу-садистку за грудки и всадить лезвие в ее сердце. Провернуть несколько раз, наблюдая, как лицо пустеет. Держать до тех пор, пока из ее ладоней не выпадет то перо, которым она перманентно его насилует, давя на больное и отбирая дни, что Лекс мечтал прожить.
В его воображении она смотрела на него такими же глазами, какими всегда смотрела Арман. Фантазия свихнулась, дорисовав призрачному образу тот же оттенок волос. Да и перо их истории было и не пером вовсе, а клавиатурой, по которой Судьба щелкала, перерезая кинжалами надежды каждого героя.
На кончике языка осел горький привкус упущенной счастливой жизни, которую ему с садистским удовольствием показали, а после жестоко напомнили о том, что это — лишь иллюзия.