Она силой удержала псевдовеселое выражение на лице, скрывая, насколько мучительно вспоминался тот день. Тогда Уайта остановил только приставленный к затылку ствол — Мариса успела ворваться в «пыточную» почти сразу, однако, когда мужчина бросил молоток и поднял руки, сдаваясь, от ладони Кэли осталось крошево костей, обтянутое разорванной тут и там плотью.
Других меченых латали магией те волшебники, которые добровольно переметнулись на сторону исследователей, — среди них было несколько талантливых лекарей, которые могли справиться почти с любым повреждением. Они вытаскивали магов чуть ли не из предсмертной агонии, выдавая исследователям почти полный карт-бланш на пытки.
Но с Кэли это не работало — лечебная магия никогда не становилась ей помощником. Сначала это шло на пользу даже, ведь в первое время, пока она не стала сильнее всех остальных, ее жалели, калеча ровно настолько, чтобы ее амок мог это залечить усилиями темной магии, тогда еще находящейся на стадии зарождения: глубокие порезы затягивались почти моментально, однако кости сращивались долго. То месиво, в которое превратилась ладонь Кэли, тогда амок еще вылечить не мог. У нее не было уверенности, что и сейчас он бы справился с подобными повреждениями, — с того дня ее никто так не «измельчал».
Почти целиком левая ладонь Кэли состояла из имплантов, которыми заменили те кости, что не удалось хоть как-то скрепить друг с другом металлическими штырями. Передовые технологии Склепа позволили ей не остаться калекой, а после Уайт вел себя «гуманнее», не допуская больше двух сквозных переломов — такое срасталось за неделю в начале и за несколько часов под конец. Но каждый раз Кэли видела, что он едва сдерживается именно с ней — никак не мог простить ей шрам — и не продолжает начатое только потому, что его, скорее всего, напугали возможностью распрощаться с жизнью, которой он дорожил.
Которой дорожил и сейчас, конечно.
Кэли хмыкнула и, переведя взгляд с лица мужчины, посмотрела на указательный палец левой ладони. Она едва заметно шевельнула своими, и спустя секунду мужчина закричал, лаская слух, — первая и вторая фаланги, превратившись в пыль, разорвали плоть на манер мини-зарядов тротила. На стене отпечатались кляксы крови, щека Кэли тоже окрасилась алым, но она совершенно этого не заметила, нахмурившись. Она приблизилась вплотную, изучая повреждение, которое не соответствовало примененному намерению.
— Ну нет, так не пойдет, — она поцокала языком, покачав головой. — Мы ведь не хотим убить его сразу?
Уайт даже оборвал крик, не поняв, с кем она разговаривает, видимо. Но и это тоже не волновало.
Убей.
Кэли лишь отмахнулась от призыва виновницы разорванной в клочья плоти. Она выудила палочку из кобуры и, крутанув ее между пальцами, направила кончик древка на средний палец. Раздался хруст, снова заглушившийся криками, суставы неестественно вывернуло.
— Так-то лучше, — улыбнулась Кэли, наблюдая за болезненными деформациями и смещая намерение ниже — на безымянный и затем на мизинец. — Прости, но мне пока не нужно твое вмешательство.
Солнечное сплетение обожгло изнутри недовольством амока, который не мог значительно усилить ее магию из-за ограничений палочки.
Кэли и этого почти не заметила, пристально следя за тем, как ладонь мужчины последовательно ломается — сначала пальцы, затем пястные кости и выше, к предплечью. Сухожилия рвались осколками, но кожа оставалось целой, лишь темнела гематомами от разодранных сосудов.
— Другой разговор, — кивнула она сама себе, наслаждаясь звуками, который издавал мужчина. Стоило прервать намерения, крики тоже заглохли, однако Уайт больше не мог сдерживать болезненные хрипы.
Кэли хотелось записать звуки на диск и позже прокручивать на своем допотопном плеере перед сном, чтобы позже засыпать без кошмаров, в которых Уайт был частым гостем. Не таким частым, как Аластор, Люси и погибшие дети из Склепа, но все же появляющимся время от времени, чтобы напомнить о том, насколько жизнь несправедлива и отвратительна.
Кэли заметила на куртке следы крови и, поморщившись, дернула молнию вниз. Отбросив от себя плотную ткань, она закатала рукава водолазки, обнажая предплечья. Ей очень захотелось снять иллюзию, чтобы мужчина мог лицезреть то, что превратило ее в его личного безжалостного палача, но риск продемонстрировать это и другим не стоил того.
Все же Уайт — пешка. Пусть очень талантливая на насилие и жестокость, добившаяся многого при выполнении приказов королевы, но все еще обычная пешка.