Арман вновь подняла на него взгляд, в котором тьма стала гуще — соприкоснешься и утонешь, словно затянутый зыбучими песками, которые обнимают, тянут на дно сильнее с каждой отчаянной попыткой выбраться.
— Заживет, — едва слышно сказал Лекс, кажется, уже задохнувшись, просто узрев поглотившую карие радужки черноту.
Под пальцами из-за перчаток не ощущался оставленный Аластором шрам, сокрытый под непроницаемым слоем иллюзии, но в воображении запомнившиеся очертания стерильно ровного рубца отпечатались так ярко, что легко представлялись и пинали фантазию дальше. Та призывала спустить ткань по горлу ниже, чтобы нащупать другой — тот, что будил желание провести по нему языком, слизывая память об их общем прошлом, в котором они стояли друг против друга с выставленными палочками, послав весь остальной мир с его правилами подальше. Точно так, как сейчас.
Лекс вновь сжал пальцы чуть сильнее, только теперь вовсе не для того, чтобы удержать на месте. Как-то инстинктивно. Как потребность контролировать дыхание. Как желание забрать его себе, присвоить и распоряжаться так, как хочется.
Извращенное дерьмо.
— А вот у него уже не заживет, — ласково пропела Арман и, повернув голову влево, уставилась на труп. — Жаль, что человеческий организм настолько слаб. Слишком быстро.
— Что ты творишь? — пытаясь сохранять хотя бы крохи здравости, спросил Лекс.
Он не мог отвлечься от кровавых пятен, марающих щеку девушки. Багровые узоры гипнотизировали, идеально оттеняя в тусклом свете бледную кожу подобно румянцу, которого на этом лице испокон веков не было — Арман, скорее всего, вовсе не умела краснеть.
— Я бешеная сука, не слышал? — ее губы вновь растянулись в улыбке, но в этот раз та не выглядела нежно. Точно так улыбались постоянные жители закрытых психиатрических больниц, по периметру которых выставлены охранники с оружием. — Знакомься, Двэйн, это Уайт — главный исполнитель Склепа.
Ее тон опустился, стал певучее. Она усердно проговаривала каждое слово, будто наслаждалась звучанием. Будто хотела ощутить их вкус на языке так же ярко, как чувствовала вкус леденцов своего отца несколько десятков минут назад.
— Что он с тобой сделал?
— Не волнуйся, — она прошептала это нежно. — Что бы ни сделал, больше не сможет. Он больше никого не заставит страдать.
Это вновь остро напомнило встречу с амоком — то, что происходило с его мозгом в эту секунду. Инстинкт самосохранения помахал ручкой и ушел на заслуженный отдых — я кончился, давайте дальше без меня. Глотка пересохла, но теперь влагу в организме выжигал вовсе не страх — где-то на задворках сознания проскользнула мысль о том, что Арман идет кровь.
— Тебя это пугает? — спросила она, не отвлекаясь от трупа. Она рассматривала его пристально, с таким восхищением, словно перед ней предстал мировой шедевр. Достопримечательность, увидеть которую она мечтала на протяжении всей жизни.
— А должно? — наверное, он пялился на нее так же.
Должно.
— Должно, — одновременно со внутренним голосом прошептала Арман, резко утягивая его в плен своих потемневших глаз.
— Я тебя не боюсь, — на грани шепота.
Она потянула его за ворот куртки на себя, вынуждая склониться ближе лицом к лицу. Приоткрыла рот, кончик языка скользнул по нижней губе, а в ладонь ударила вибрация, с которой несколько дней назад амок издавал странные звуки, прижигая здравомыслие ледяными пальцами под его футболкой.
— Зря, — выдохнула Арман ему в губы, обжигая.
Лекс глубже глотал кислород, насквозь пропитанный ароматами крови и смерти. Он неотрывно смотрел в черные глаза, видя в размытом отражении свои искаженные в мрачном удовольствии черты.
На шее ощущались легкие поглаживания и влажные отпечатки, которыми Арман помечала все, до чего могла дотянуться. Она рисовала багровые узоры, превращая Лекса в соучастника. Превращая их обоих в узников одного и того же безумия, вяжущего язык безграничным ощущением власти.
И еще никогда в жизни ему не хотелось настолько сильно оборвать поводок, позволив тьме присвоить то, что она считает по праву своим.
Лекс сцепил зубы, собирая по крохам остатки здравомыслия. Ему хотелось, чертовски хотелось сорвать все предохранители и перестать хвататься за крики разума, но он точно знал, что тогда совершит ту же ошибку, что и несколько дней назад. Ведь он помнил, насколько это позволяет забыться.
Если допустит еще хотя бы унцию свободы, он перестанет видеть кровавые следы под веками, затихнут заунывные мотивы, под жаром желания испарится дурнопахнущая смертью влага на кончиках пальцев, оглаживающих его сонную артерию, в которой бешено бьется сердце. Не останется ничего, кроме его самого и Арман. Забудутся собственные ошибки и те, что сегодня совершила девчонка и с которыми еще предстоит разобраться и решить, как ко всему этому относиться.