— Мне тоже, — он проскользнул по ее отпечаткам, внимательно рассматривая Арман и вспоминая сон.
Руки дрогнули, мышцы стянуло желанием сомкнуть пальцы на костлявой шее, чтобы увидеть панику и повиновение во взгляде.
Сделай это. Для меня.
* * *
В лагере царило оживление. С наступлением сумерек жители стали активнее, то и дело перемещаясь между домиками и на повышенных тонах раздавая друг другу поручения. Некоторые особо впечатлительные женщины нервничали, заламывали руки и тихо перешептывались, наблюдая за основной группой, неторопливо собирающейся в город.
Лишенные практически не замечали двух волшебников, притаившихся на земле у выделенного им для проживания дома, а те, напротив, неотрывно следили. Лекс бездумно сжимал пальцы, щелкая костяшками, а Майлз от безделия в очередной раз разобрал свой магнум, вычищая и так практически не отличающийся от вылизанного музейного экспоната ствол, которым из-за необходимости поддерживать режим тишины пользовался исключительно в крайних случаях. За последние два года постоянных странствий он выпустил всего три патрона из трофейного оружия, добытого в первые месяцы войны с амоками.
— Барретт, — восхищенно присвистнул Майлз, когда в незначительном отдалении от них Чейз, усевшись на ступенях своего дома и разместив рядом с собой винтовку, начал последовательно наполнять магазин длинными патронами. — Чувак не промах.
— Ни разу не видел такую штуковину.
— Радуйся, что мы не сталкивались с владельцами такого оружия, — усмехнулся Майлз. — Хозяина увидеть мы бы не успели. У нее дальность запредельная.
Лекс хотел задать следующий вопрос, но его отвлек умопомрачительный запах, а следом между ними бухнулась Гленис, державшая тарелку с жареной олениной, до сих пор испускающей клубы пара над шкворчащей плотью. Ходивший днем с группой лишенных на охоту Майлз, который полдня не затыкался, рассказывая о том, насколько «круто, клянусь жизнью» Кей в облике рыси загонял добычу, радостно улыбнулся и, отодвинув от себя пистолет, забрал у девушки тарелку.
— Консервы никогда с этим не сравнятся, — восторженно заявил он, вдохнув запах, от которого закружилась голова.
Мясо жгло ладони, желудок сводило, и это было одним из самых лучших чувств, что Лекс испытал на себе за последнее время. Ляпнул бы ему кто три года назад, что еда станет чем-то из ряда вон, он бы не поверил.
В первые двадцать три года своего существования Лекс получал все. Пусть в его детстве не сложилось нормальных детско-родительских отношений — мать Лекс не помнил, а отец никогда не стремился к хорошему воспитанию, — но в материальных благах ему ни разу не отказывали. Доступность с рождения стала для него синонимом обыденности.
Привыкнуть к тому, что еда перестанет быть способом получить удовольствие, а превратится в средство выживания, оказалось несложно. Приоритеты очень быстро сменились, когда на первое место выдвинулась необходимость постоянно сражаться за существование. Их группа перебивались частыми разорениями разрушенных магазинов, фабрик, складов и, что самое страшное, погибших людей.
А вот привыкнуть к тому, что, обнаружив что-то необычное, накрывает практически сшибающее с ног счастье, стало гораздо сложнее. Лекс никогда не думал, что будет в восторге от «живой» пищи или сладостей, которые до конца света не особо жаловал.
— Сюда бы еще томатов, — простонала Гленис, облизав обожженные пальцы. — Продала бы душу за кассероль Кэли.
— Это еще что? — спросил Лекс, внезапно представив, что было бы, воскресни в эту минуту его отец и увидь, с какими животными повадками они стали есть. Его хватил бы удар.
— Французская кухня, — пояснила Гленис. — Она в ней просто гений.
— Вас послушать, так у нее вообще нет недостатков, — Лекс поморщился.
За последние три года речь очень редко заходила об Арман. Он воспринимал девчонку как самое худшее вмешательство Судьбы в его жизнь, при этом для Майлза и Гленис воспоминания о ней приносили боль. Но порой, в самые худшие дни, они обсуждали годы до первого пришествия, и тогда ее имя звучало. Всегда в восторженной манере. Казалось, ей было по плечу абсолютно все, за что бы она ни бралась.
— Она очень хороша во многих вещах, — прожевав, заявил Майлз. — Но это не значит, что у нее нет недостатков. Просто она отлично их скрывает за тем, в чем разбирается. Кэли очень… как бы выразиться помягче…
Он пощелкал пальцами.
— Социально неловкая? — подсказала Гленис.
— Точно, — кивнул Майлз и одарил ее благодарной улыбкой. — Она всегда предпочитала одиночество. Сколько я ее знаю, Кэли проще наедине с собой — то в книжках зависнет, то очередным видом спорта себя до изнеможения доведет. А когда до компьютера доползала после всего этого, могла по трое суток не есть и не спать: что-то изучала, читала, кредитки раздражающих ее людей обчищала. Она никогда не отличалась радушием и жаждой общения. Когда они с матерью появились в нашем доме, она целый год вообще ни с кем не разговаривала. Стала из-за этого изгоем в школе. Для девятилетней девчонки это, наверное, было сложно, поэтому она и окунулась в мир неодушевленных предметов. С ними у нее складывались отличные отношения.