Она криво улыбнулась, когда в багровых, высохших буквах смогла различить слово, которое буквально только что стало предметом разговора.
Страх.
И дальнейшие фразы лишь подтвердили то, о чем она думала. Надо же, она пришла к этому выводу гораздо раньше, чем ей казалось.
Странно путаться в том, что чувствуешь. Когда долго ощущаешь одно и то же, это становится вариацией нормы — чем-то, что воспринимается обыденным и… правильным?
Я так долго боялась превратиться в чудовище или умереть, забрав с собой тех, кто окажется рядом, что совершенно забыла, каково не бояться? Я не могу вспомнить. Я знаю, что в моей жизни были периоды, когда я храбрилась, оставляя страх за спиной, но сейчас он вокруг постоянно — пропитал стены насквозь, осел на коже, он в воздухе.
Страх перманентен и поэтому его словно нет. Я его больше не боюсь.
— Чего ты боишься больше всего? — спросила Кэли.
Она отложила блокнот обратно точно так, как его до этого разместил парень, и поправила лежащий рядом нож, который случайно зацепила и чуть не уронила. Сделала это аккуратно, чтобы не задеть оставленные тут же палочки, которые соприкасались кончиками точно так, как когда-то соприкасались друг с другом их владельцы.
Тихий смех отвлек ее от рассматривания узоров на белой палочке — той, что принадлежала Мэриэл — которая лежала рядом с черной — собственностью Двэйна. Он вышел безрадостным, как простой инстинкт на щекотку, и парень поспешил пояснить, одаренный вопросительным взглядом:
— В свете написанного прозвучит так, будто я готовился к этому вопросу.
— Я подыграю, — заверила Кэли и отступила обратно к кровати напротив.
Опустившись на жесткое покрывало, она склонилась вперед и, уперев локти в колени и сцепив пальцы друг с другом, умостила на них подбородок, внимательно наблюдая за Двэйном. Он отвернулся, его лицо помрачнело, а взгляд потяжелел до такой степени, что его давление ощущалось физически. Настолько сильно, что стена, в которую он уставился, должна прямо сейчас покрыться россыпью трещин. Если бы та сейчас разрушилась, а их обоих сверху присыпало кучами земли, Кэли бы совершенно не удивилась.
Он снова сделал глоток, но в этот раз ни единый мускул не засвидетельствовал отвращения. Двэйн обнял кружку обеими ладонями и постучал указательным пальцем левой по ободу.
— Пару недель назад я бы сказал, что смерти, — он едва заметно кивнул сам себе, а голос прозвучал как-то опустошенно — так говорят неизлечимо больные после того, как приняли, что жить им осталось недолго.
Плохой тон.
— А сейчас? — ее интонация оказалась не лучше. Голос дрогнул, прозвучал слишком высоко.
— Страх, Арман, — Двэйн посмотрел на нее и припечатал пристальным взглядом к месту — ни вздохнуть, ни пошевелиться. — Сейчас больше всего в этой гребаной жизни я боюсь страха.
Впервые за весь разговор он позволил их взглядам поймать друг друга и не отпускать. Кэли не стала отводить свой, едва выдерживая оттенки серьезности в его радужке, — если раньше его стремление избежать любого откровенного настолько контакта цепляло, пусть она в этом и не пробовала признаться себе честно, то вот это… ощущалось тяжелее.
Еще паршивее стало от смены эмоционального фона: если до этого царило что-то неопределенное, сомневающееся, будто мечущееся по сознанию, то сейчас это было стальным решением, которое ни изменить даже буйством стихии, не то что уговорами обычного человека. О чем бы Двэйн ни думал, рассказывая о худшем страхе, от этого становилось не по себе. Такая решимость заставляла опасаться, потому что, когда люди уверены настолько, их невозможно победить, на чьем бы поле ни происходило сражение.
— Философия Лекса Двэйна, — Кэли фальшиво улыбнулась, стараясь хоть немного разрядить обстановку, ставшую слишком серьезной и изматывающей, но Двэйн не повелся, продолжая удерживать ее взгляд в плену своего. Она физически не могла отвернуться, будто он зафиксировал ее магией. — Страх — хорошее чувство. Напоминает, что никто из нас не в безопасности.
— Страх мешает быть хладнокровным, — возразил Двэйн, вновь отбив указательным пальцем нестройный ритм по ободу опустошенной наполовину кружки. — Когда слишком сильно боишься, не можешь просчитать все риски и допускаешь ошибки. Страх мешает поступать верно.
— Верно — это как?
Он открыл рот для ответа, но тут же его захлопнул, словно не мог позволить себе озвучить что-то. Посомневался пару секунд, но все же решился на правду: