— Когда защищаешь свою жизнь, а не рискуешь ей, чтобы спасти чужую, — четко по словам произнес Двэйн.
Не составило труда догадаться, что он имеет в виду. Кэли тут же скосилась на метку на его шее.
Насколько тяжело ему было находиться рядом с Мэриэл? Насколько сложно получить проклятие от самого близкого человека?
— Считаешь, что ошибся?
— Да, — без единой капли сомнения ответил он. — Но я поступил бы так снова.
Кэли молчаливо кивнула.
В этом случае говорить что-то еще… вторжение на личную территорию, верно? Они точно близки не настолько. Даже несмотря на то, что сама Кэли выложила ему почти всю свою подноготную за исключением нескольких фактов. Ему не то чтобы необязательно знать остальное, она просто не хотела вываливать на него лишнее. Не хотела, чтобы его недоверие, все еще оставшееся на линии их отношений, обострилось.
А так всенепременно произойдет, узнай он, насколько иногда она нестабильна. Выясни Двэйн, что она ненавидела его народ люто и поэтому выступила главной причиной разрушения его дома. Что она ненавидела не только свободных, но и весь мир и себя саму, и именно поэтому уничтожила Склеп и стерла из жизни сотни людей, буквально приложив свою руку ко второму пришествию, а не только фигурально, как до него донесла.
Все это способно вновь отвернуть от нее Двэйна, теперь уже по-настоящему. Сейчас этого не хотелось не только потому, что он — единственный известный на данный момент способ спасти человечество от вымирания. И хотя бы в этом Кэли могла себе признаться. Как и в том, что уже, погрязнув в жажде мести и собственной боли, совершила то, что может стать первой костяшкой домино в разрушении их и так едва-едва наладившихся отношений.
— Двэйн, — окликнула Кэли, уведя взгляд на стену. Она не готова это озвучить под прицелом синих холодных радужек. — Мне жаль.
— По поводу?
— Я… — она замялась, нервно сгибая палец правой руки левой ладонью. Затем все же посмотрела на парня, находя какие-то силы на то, чтобы сказать это человеку, а не стене. — Я бросила тебя там, отвлекшись на свое прошлое. Я тебе навредила, не рассчитав силу. Грубо говоря, я тебя подставила. Тебя ранили из-за меня.
Она оцепенела, когда в его глазах растеклось больше холода — напоминало лед, который являлся в кошмарах. Острый, ядовитый. Способный уничтожить за несколько секунд.
— Это не было неожиданностью, — слова резали не менее больно. — Не то чтобы я когда-то рассчитывал на то, что тебе можно доверять.
Что ж, ощущалось, как справедливость. Ощущалось бы, не понимай Кэли, что Двэйн имеет в виду не столько то, как она поступила, сколько вырвавшийся вопрос. Она не сомневалась ни капли, хоть и не могла это объяснить.
Просто знала.
— Клятва ведь была односторонней? — продолжил мстить словами Двэйн. — Только я пообещал «до конца», да?
— Нет, — Кэли покачала головой, но, судя по застывшим чертам, ей не поверили. И она добавила сомнений, наверное, тоже желая себя наказать: — Но все зависит от моей интерпретации озвученной клятвы.
— Я снова не удивлен.
Он отвернулся, больше не прошивая ее взглядом до костей. Однако разочарование все еще витало в воздухе. Вновь захотелось оправдаться. Извиниться еще, извиняться снова и снова, если потребуется, чтобы перестать чувствовать гнилостное недоверие. И когда-нибудь придется это сделать, верно? Если она рассчитывает на то, что они и дальше пойдут вместе.
Во имя будущего.
— Ты думала когда-нибудь о будущем? — нарушил строй ее глупых мыслей Двэйн новым философским вопросом.
— Я всегда о нем думаю…
… даже в эту секунду, — осталось невысказанным.
— Я не об этом, — он покачал головой, сдобрив атмосферу вокруг чем-то странным. Кэли сказала бы, что это напоминает какую-то обреченную меланхолию. Как размышление о недостижимом. И ее предположение тут же подтвердилось следующим уточнением: — Если вдруг все станет нормально, что ты будешь делать?
Обычно она размышляла об этом поверхностно, в контексте: «Возможно, все наладится». Но никогда не задавалась подобным вопросом.
Ее губы скрасила улыбка, стоило ей представить, как заживут другие, если угроза амоков внезапно исчезнет, а мир, наконец, вновь напомнит гостеприимное место.
Очень легко рисовалась в воображении судьба Мии, которой точно станет легче. Среди выживших обязательно нашлось бы с десяток детей, и после того, как все группы перестали воевать и объединились ради возрождения цивилизации, открылись новые школы. Мия подружилась бы с кем-то своего возраста, влюбилась в какого-нибудь смазливого мальчика через пару-тройку лет, и ее главной проблемой стали бы безответные чувства — или ответные, кто знает, — а не восемь из десяти промахов из пистолета по мишеням.