Чуть сложнее, но тоже ярко воображалось мирное будущее Чейза. Он вечно жаловался на старость и хроническую усталость, так что остаток своей жизни точно провел бы в кресле-качалке с книгой в одной руке и кружкой чая в другой.
Кей и Ноа, возможно, поженились бы. У них могли бы родиться дети и, быть может, Кей снова смог бы почувствовать хоть что-то. Ноа стала бы добрее, наконец перестав сражаться со всем миром и защищать ту, у которой никакой надежды на спасение давно нет.
Фил так и остался бы придурком и, определенно, нашел бы себе новую войну, потому что иначе жить не умеет.
Свое будущее — нормальное будущее — совершенно не представлялось. Фантазия иссякла, а вместо картинок возможной судьбы под веками вставал лишь пустой лист. Совершенно черный, без единого росчерка белого угля, который свидетельствовал бы о том, что за пределами войны, вне постапокалиптического мира у нее есть хоть что-то.
Кэли покачала головой, безмолвно отвечая на заданный вопрос, а затем хмыкнула, когда Двэйн попытался сказать что-то еще, но не смог, отвлеченный широким зевком.
— Забыла предупредить, — она улыбнулась, заметив в синих глазах наконец-то опустившуюся на парня усталость. Ему необходимо нормально выспаться, чтобы быстрее восстановиться. — Побочный эффект — повышенная сонливость.
— Арман, — ее фамилия прозвучала укоризненно, и немного обиженный тон слегка согрел, черт его знает почему.
Однако это продлилось недолго, вновь сменившись застывшим льдом на месте ее сердца почти в секунду.
— Отдыхай, — она кивнула на кровать и, не прислушиваясь к возмущениям, поднялась. Подошла к нему вплотную и обхватила его ладонь.
Двэйн перестал бурчать, во все глаза уставившись на обтянутые перчатками пальцы, и так и не пошевелился, когда Кэли отобрала у него кружку. Снова стало немного неловко, она ведь даже не задумалась, когда сделала это.
Кэли отступила, замешкалась на несколько секунд, но все же взяла себя в руки и резко развернулась к двери.
Бред какой-то.
— Спи, — приказала она. — Завтра станет легче.
Она вышла и, прикрыв дверь и прижавшись к ней спиной, опустила голову. Ее взгляд метался по металлическим плитам пола, цепляясь за многолетний смешанный с пылью мусор в стыках. Пространственный разговор, странная неловкость и Двэйн в целом оставили точно такой же осадок на ее сердце — грязный, колючий и въедливый, не выскрести.
Кэли много лет упорно шагала вперед ради будущего, но что ждало ее за решетками их существования, в какой-то другой жизни, которая однажды может настать, если людей все же удастся спасти? Она не могла представить мир, в котором больше не нужно сражаться, идти каждый день вперед, сбегая от неотвратимого проклятья. В котором ее близким не угрожает опасность, а ей самой больше не нужно принимать судьбоносных решений.
Даже до конца ее жизнь всегда была полем боя: с приходящими по ночам горькими воспоминаниями; жестокими одноклассниками, решившими, что молчащая хрупкая девчонка никогда не сможет ответить на оскорбления и оплеухи; позже с коллегами-адаптантами, невзлюбившими ее за фамилию и высокомерие и стремящимся как можно болезненнее доказать, что ее навыки — ничто, а она сама — бездарность; с разумом, вечно нашептывающим о том, что большинство ее поступков — жестокие и непростительные; с неконтролируемой злостью и обидой на весь мир, толкающими делать эти самые поступки и позже — каждый гребаный раз — находить оправдания, чтобы не тонуть в чувстве вины и жалости к себе.
Затем началась война с младшим Двэйном и защитной магией свободных, которую в силу долга ей должно было разрушить, чтобы спасти адаптантов. Та, словно имела настоящее сознание, целый год сопротивлялась, не позволяя себя переписать нужным образом.
А в конце Судьба ополчилась на человечество, и Кэли стремительно затянуло и в эту непрекращающуюся бойню.
Как она жила бы, если бы все стало нормально?
Губы скривились в горькой усмешке.
Вряд ли она хоть когда-нибудь смогла бы адаптироваться к гостеприимному миру.
Глава 25
Когда Кей говорил об отходняке, он имел в виду это?
Лекс обдумывал эту мысль вновь и вновь, наблюдая за смеющейся Арман. Внешне она выглядела нормально. Потрясающе, на самом деле, потому что создавалось такое впечатление оптимизма, что его можно не просто потрогать руками, а выжать из окружающего воздуха, забрать себе, запечатать в шкатулку и использовать тогда, когда разочарование в жизни вынуждает чувствовать себя худшим отбросом почти вымершего социума.
Девчонка сидела на капоте внедорожника, упираясь ступнями в решетку бампера, и активно жестикулировала, то и дело срываясь на хохот. Рядом стоял Моцарт, постоянно кивающий и комментирующий сказанное Арман — Лекс со своего места слышал лишь обрывки реплик, из которых сделал вывод, что они обсуждают шедевры исчезнувшего кинематографа.