— Джастина, — ответила она, другой рукой вдавливая окурок в почву.
Ее голос прозвучал сорвано, Арман чаще заморгала. Глухая тишина на несколько секунд омрачилась чем-то, что Лекс сравнил бы со звоном стекла, но следом вновь стало убийственно спокойно.
Невыносимо.
— Для тебя это имеет значение? — подтолкнул он ее к продолжению этого разговора, надеясь вновь развеять тишину хоть какими-то эмоциями, пусть и негативными.
Он убедил себя, что тоска гораздо лучше пустоты. Быть может, если Арман погрязнет в страдании, ей этого хватит, чтобы не рвануть на амбразуру в поисках хоть каких-то эмоций, способных изничтожить разъедающую душу тишину.
— Его убили из-за меня, это всегда имеет значение, — тяжело вздохнула Арман, и, кажется, Лекс и правда почувствовал легкий отголосок боли. Как призрак вдали, тонущий в предрассветном тумане — почти не разглядеть. — Он был интересным человеком. В прошлой жизни преподавал литературу в Мичиганском университете, — Арман хохотнула немного веселее; моментально стало теплее. — Данте дословно цитировал, задрот.
— Вы дружили?
— Не то чтобы… — Арман покачала головой и поморщилась — видимо, так себе ощущать затылком твердость земли. — Нам было о чем поговорить. Вот с моей бабкой он бы точно подружился. Сошлись бы на религии.
— Волшебники и религия… — многозначительно произнес Лекс, припоминая похожий разговор. Только теперь он мог услышать странную закономерность из первых уст.
— Джастин интересовался чисто из исследовательского интереса.
— А твоя бабка?
— Лорелей верила. Она была фанатичной очень. Вот до абсурда. Это и свело ее в могилу, думаю. — Ее губы скривились в гадкой усмешке. — Слишком она близко к сердцу все воспринимала.
— Когда она умерла? — задал Лекс еще один наводящий вопрос.
Ему открылась редкая возможность — Арман говорит что-то о себе. О той части своей жизни, в которую раньше его никогда бы не пустила. Быть может, не пустила бы и сейчас, не осядь на ее рассудке изрядная доза алкоголя.
Лекс все еще был слишком эгоистичен, чтобы поступить верно и не пользоваться ситуацией.
— Мне было семнадцать. Я в последний раз ее видела за два месяца до ее кончины. Мы с братом тогда над ней подшутили не самым лучшим образом.
— У тебя есть брат?
И вот снова. Это ощущение. Схожее с первым днем их знакомства.
— Двоюродный. Сын папиной сестры, — откровенно рассказала Арман. — Когда папа умер, Рей — это муж папиной сестры и его лучший друг — отошел от дел, они с семьей осели в небольшом городке. Лорелей тоже перебралась из Франции, она очень сложно потерю перенесла. И вот тогда Никки снова вспомнил ее сучий характер.
Она убрала цепочку, которую так и не продемонстрировала целиком, в карман и неловко села, пошатнувшись. Согнула ноги и отставила левую руку назад, уперев ее в землю. Волосы все еще касались почвы, пряди смешивались с пылью.
Лекс уже представлял, как завтра она будет беситься, отмываясь в ледяной воде.
Хотя… сейчас ее вообще можно выбесить капитально?
— Его даже в церковь ходить заставляли, — Арман вновь поморщилась. — Это она зря, конечно.
— Почему?
— Потому что Никки тот еще мстительный придурок, — она широко улыбнулась, говоря, судя по всему, о брате, но следом почти сразу помрачнела. — Был.
С ее губ сорвался тяжелый вздох, она опять часто-часто заморгала, посмотрев вдаль.
Странно наблюдать за скорбью на ее лице, еще страннее — то, что пустота внутри нее, кажется, стала еще мертвее в эту секунду, хотя должна, напротив, ее разогнать.
— Иногда она говорила что-то интересное. Абсурдное, но все же…
— Например?
— Бог всегда посылает столько страданий, сколько человек может выдержать, — Арман процитировала это назидательно, он никогда не слышал от нее такого тона.
Даже в те дни, когда она обучала свободных, вечно раздражая всезнающим презрением, она не звучала настолько надменно.
— Бред, — фыркнул Лекс.
Арман кивнула, но следом произнесла то, что противоречило согласию:
— Меня он явно переоценил, — отчеканила она и цыкнула. Она потянулась к горлышку бутылки, но Лекс среагировал быстрее и успел перехватить пойло. — Эй!
Он убрал алкоголь подальше и позволил себе посмотреть девушке в глаза.
— Тебе хватит, — воззвал он к голосу ее разума.
Судя по количеству выпитого и ее болтливости, утром Арман будет помирать от похмелья и проклинать свою недальновидность.
— Двэйн, — угрожающе произнесла она, но он упрямо покачал головой.