Она почему-то смирилась без дальнейших споров — это стало приятной неожиданностью, Лекс готовился приводить аргументы.
Она откинулась обратно на спину и, обиженно поджав губы и сложив руки на груди, уставилась в небо.
— Сonnard*, — пробормотала крайне тихо. Немного обиженно.
____________
* - идиот, мудак (франц.)
____________
Забавно настолько, что даже ужасно.
— Что-то новое, — ехидно прокомментировал Лекс очередное ругательство.
Арман больше ничего не сказала, просто затихла, изучая звезды над их головами.
Лекс же искоса наблюдал за ее равнодушным лицом, на котором не отражалось ни единой эмоции. Он не мог связать в одно целое то, что видел на складе Марисы, и ту девушку, что сейчас лежала перед его глазами и рассказывала какие-то обыденные вещи о своей семье. Никак не удавалось разложить по полочкам то, что упоминали сегодня друзья Арман, которые знали ее гораздо лучше. Тем более не получалось определиться, как относиться ко всему, что произошло в последние несколько дней.
Его ведь должно напрягать то, насколько просто она убила человека и с какой жестокостью это сделала. Еще больше должно настораживать то, как просто она забыла обо всем и бросила своих союзников — поневоле, но все же союзников, — ради чудовищной вендетты. Или то, как проживает это жестокое убийство, что тоже так себе знак.
Но его гораздо сильнее волнует ее нынешнее состояние. Ему намного сложнее смириться с тем, что она перешла границу — не в человечности в целом, а в их личных отношениях, — когда задала тот треклятый вопрос в момент, в который он не видел ничего, кроме ее завораживающей тьмы.
Для него гораздо важнее этот вечер — пьяный и откровенный, а не вчерашняя ночь — кровавая и безжалостная.
И самое ужасное, что Лекс даже знает почему. Потому, что он понимает. И потому, что и Арман поняла бы, застань она его за тем же полтора года назад — с таким же желанием мести. Разве что трупов насчитывалось гораздо больше, да и руки его не были в крови, ведь Лекс предпочел убить всех магией — тем, что они посмели задеть, сломав ее палочку прямо перед его глазами.
Вот только он чувствовал себя спокойно, оставив за спиной целое кладбище. Арман же…
— Как это ощущается? — словно прочитав его мысли, спросила она.
— М?
— Как сейчас ощущаюсь я?
— Как пустой сосуд… — он запнулся, не уверенный, что стоит продолжать. Но все же решился, припомнив слова Гленис: «Безоговорочная честность, даже если она жестокая», — который вот-вот разобьется.
— Красиво выражаешься, — Арман снова огорошила его словами, усаживаясь. Она перекинула волосы на одно плечо, обнажая часть шеи над курткой. Лекс невольно скользнул туда взглядом — он помнил клеймо Склепа на этом месте, которое сейчас скрывала иллюзия. Захотелось еще больше откровенности. Кажется, теперь он никогда не сможет насытиться. — В тебе вообще много чего красивого.
Он все же не сдержал внешних проявлений удивления — настолько то было велико.
Арман тихо посмеялась от его вытянувшегося лица.
— С эстетической точки зрения, — поспешила она пояснить. — Правильные формы, пропорции, — она ощупывала черты его лица затуманенным алкоголем взглядом. — Образ мышления, когда кретином не притворяешься.
— Ты почти ничего обо мне не знаешь, — прозвучало немного хрипло. И много неуверенно.
— Так даже лучше, — беззаботно пожала плечами Арман, уводя взгляд на горизонт. — Иногда лучше вообще ничего не знать.
Вот тут он бы не согласился. Раньше — безоговорочно подтвердил бы такую тоскливую правду их мира, но сейчас уже нет. Ему, напротив, теперь хотелось знать все. Чем больше Арман открывала о себе, тем глубже в ее историю он хотел забраться, словно крохами новой информации она подсаживала его на себя, как на чистейший тяжелый наркотик. Насколько Лекс слышал из телевизора и от окружающих в жалкие полгода, прожитые им в среде лишенных, многие спасались таким образом, особенно в самом конце мира пред лицом неизвестной угрозы. И он ощущал что-то подобное. Такие вот разговоры с Арман — будто бы ни о чем значимом, но все же до костей откровенные — делали мир ярче.
Не таким бессмысленным.
Они долго молчали, и в этот раз тишина между ними не показалась ему напряженной. Она стала своевременной. Позволяющей подумать и в то же время не чувствовать себя одиноко.
Интересно, а ее голоса замолчали вместе с упомянутым Гленис чувством хронической пустоты?
— Слишком тихо, — пробормотал Лекс, ни на секунду не веря в свое предположение.
— Везет, — Арман красноречиво потерла виски, будто бы поняла, о чем он подумал. — Она все говорит, и говорит, и говорит…
— Что говорит?
— Спорит, — поморщилась Арман. — Ей не нравится, что я о себе думаю. Не любит слово «чудовище».