Которая ее убьет, вероятно.
И теперь об этом думалось с тоской, а не привычным и родным равнодушием.
Ноа уже собиралась идти, но после слегка стукнула себя по лбу и вернулась. Достала несколько свернутых вчетверо листов из кармана плаща — по цвету Лекс сразу узнал страницы из дневника Арман, видимо, те, что из вырванных.
Ноа протянула к нему руку.
— Не спались, — тихо произнесла она. — Я стащила их, пока она отвлеклась. Не могу гарантировать, что это тебе поможет, но показать, что она сейчас чувствует, я не решусь — это слишком, такое сложно вынести рядовому человеку. Ты должен понимать… — она запнулась на слове и несколько раз глубоко вдохнула, — должен понимать, чтобы не навредить.
Лекс не стал ничего уточнять, а просто забрал страницы. Благодарно кивнул, ощущая на кончиках пальцев зуд нетерпения — в его руках точно оказалось что-то глубоко личное. Совесть ни на секунду не шелохнулась, чтобы напомнить, насколько они с Ноа сейчас подло поступают.
Ноа отразила кивок и отступила, после развернувшись и направившись к бункеру. Он дождался, пока она скроется, прежде чем развернуть первую страницу и опустить в нее взгляд, маниакально вчитываясь.
Одиночество — очень странная штука. Иногда ты о нем забываешь, но оно всегда рядом — стоит за дверью, готовясь вот-вот постучать. Ты можешь наслаждаться чьим-то обществом, даже думать, что близкий человек навсегда избавил тебя от этого всепоглощающего чувства покинутости.
Ты можешь верить.
Но кто бы рядом ни находился, рано или поздно он обязательно исчезнет. Его либо заберут, либо он сам выберет другой путь. Так происходит всегда.
Когда это произойдет вновь, ты опять будешь сидеть на коленях посреди мира разбитых надгробий, окровавленными руками собирая осколки, на которые в очередной раз разлетелось сердце. Будешь пытаться скрепить их друг с другом — клеем, паяльником, собственными слезами. Снова пообещаешь себе, что больше никому и никогда не позволишь притронуться к хлипкому, едва ли держащемуся целым органу, и снова нарушишь обещание, утонув в новом человеке.
Один умный человек сказал: «Мы рождаемся одинокими, мы живем одинокими, мы умираем одинокими». Я всегда стараюсь об этом помнить и заставить себя научиться существовать наедине с собой, не страдая. Но сколько бы ни пряталась от людей в попытке от них отвыкнуть, мне так и не удалось хоть раз насладиться обществом самой себя. Оно всегда мне было в тягость.
Люси погибла.
Маркус ушел.
Больше никого не осталось.
Я не знаю, как жить с этим фактом дальше.
Лексу показалось, что на улице стало холоднее — возможно, так ощущались слова из дневника, прицельно бьющие между ребер. Пару недель назад он корил бы Судьбу за то, что подкидывает ему крохи информации, которую одновременно хочется выбросить ненужным мусором и собрать самым ценным грузом. Раньше сострадание чувствовалось как что-то запретное, способное сделать слабее и подставить в самый неожиданный момент.
Сейчас же ему дико захотелось поблагодарить Ноа еще раз за то, что пошла не просто против близкого, но и против своих принципов, ведь доверилась человеку, которого явно не считает ни другом, ни настоящим союзником. Преступность взлома личного пространства Арман полностью перестала казаться значимой перед тем, что он только что прочитал и что еще увидит, изучив другие страницы. Важным осталось только то, что Арман совершенно не в порядке, и то, что, быть может, с нацарапанными пару лет назад словами Лекс сможет определиться, как облегчить ее дни.
Желание помочь не брыкнулось ни на секунду. Перестало быть противоестественным абсолютно.
Это называют смирением, да?
* * *
Сквозь стены пробивались яркие лучи, которые, касаясь луж, образованных дождливыми каплями, проникшими в полуразрушенное здание сквозь дыры в ветхой крыше, блестели солнечными зайчиками. После грозовой ночи — Лекс не ошибся, предчувствуя бурю, — такая атмосфера казалась уютной, ведь природа, вывалив на человечество свое недовольство, сжалилась, порадовав рассветной приветливостью.
Казалась бы, если бы не капли, срывающиеся с обломков досок и стучащие крохотными отбойными молоточками о пыльные камни, да раскачивающиеся под легким ветром трупы детей.
Кап.
Лекс проснулся чрезвычайно рано, вырванный из сонной реальности в самую кульминацию кошмара. В этот раз ему не показали похотливых фантазий, которые успели стать в первые дни своего появления почти чем-то обыденными, приходя как во сне, так и наяву.