Но все же он лицезрел в той реальности именно Арман.
Сон был странным. Лекс плохо помнил обстоятельства, но до сих пор слышал детский визг и женские рыдания и чуял запах жаренного мяса, смешанный с вонью паленных волос. Перед глазами мелькали силуэты, однако никого, кроме Арман, рассмотреть не удавалось. Стоило потянуться к одному, чтобы приблизиться, изучить во всех деталях, как он тут же испарялся, а на его месте возникал следующий — такой же далекий.
Походило на наркотический приход, описанный в документальном фильме лишенных, который Лекс успел узреть в дни своего проживания в доме Майлза между первым и вторым пришествием. Он не мог с точной уверенностью сказать, стало ли увиденное навязанным амоком или это выдало его собственное бессознательное, впечатлившись последними днями, прописанными в дневнике страданиями и воем раскаяния, которое он почуял из соседней комнаты в тот же момент, как распахнул веки.
Кап.
Лекс так сильно молил Судьбу о том, чтобы тишина Арман сменилась чем-то, не таким убивающим, и та, наконец, скрыла с его эмоционального фона то воняющее мертвецами кладбище, в котором девчонка пребывала почти ежесекундно. Ему на смену пришли отчаяние и скорбь, с которыми Лекс никогда в своей жизни не сталкивался.
Это не ощущалось, как утрата.
Напоминало полет. Когда шагаешь, и опора под твоими ступнями бесследно исчезает. На секунду становится страшно, но потом слышишь шелест за спиной и, обернувшись через плечо, улавливаешь черные очертания. Ожидаешь увидеть перья, как в древних сказаниях лишенных, повествующих об ангелах Смерти — пусть все их существо насквозь гнилое, однако облик с легкой руки художника все еще эстетичен, словно тьма хоть в одном из миров может быть привлекательной.
Однако, узрев крылья, сталкиваешься с правдой — они состоят из костей и суставов, покрытых бесконечными трещинами, шепчущими о сотнях битв зла и добра. На зарубках чужих мечей все еще треплются ветром лоскуты посеревшей кожи, а перья, бывшие красивыми когда-то, остались лишь оборванными очинами да ошметками стержня без единого намека на опахало.
Смотришь и смотришь на то, как облезлые, но все еще сильные крылья зачерпывают воздушные потоки, позволяя не свалиться в пропасть, и ненавидишь себя за то, что именно они спасли жизнь хозяину тысячи раз. Проклинаешь свою суть, но ничего не можешь с ней сделать, ведь стоит ей исчезнуть, вместе с ней бесследно испарится остальное. Способность винить себя за грехи, в том числе.
Это было таким раскаянием. Смиренным и горьким.
Лекс думал, что настолько искреннее раскаяние уже давно пропало из их мира, сожженное вместе с миллионами людей, стертых из реальности не только амоками, но и оружием лишенных, которые, пытаясь спасти человечество, обрушили огонь прогресса с небес на захваченные чудовищами города. Однако сейчас вокруг витало то самое раскаяние, разбавленное жалостью. Казалось, что унылое самобичевание пропитало воздух и вот-вот заполнит легкие без остатка.
Кап.
Лекс все еще считал, что то, через что сейчас проходит Арман, гораздо лучше пустоты, шагающей за ней по пятам на протяжении последних дней, однако никак не мог отбросить от себя мысль о том, что совершенно не понимает. Вина за убийство — нормально, но он уже очень давно с ней не сталкивался, чтобы прочувствовать правильно. И тем более не ожидал ее от Арман в их ситуации — она убила человека, который по всем фронтам заслужил. Как бы она это ни совершила, Уайт заслуживал каждой секунды страдания.
Да и в их мире уже давно забрать чью-то жизнь перестало быть греховным, ведь в их реалиях либо ты, либо тебя.
Кап.
Скрестив руки на груди, Лекс постукивал палочками, зажатыми в правом кулаке, по плечу — хватка была расслабленной, отчего древка играли, при каждом столкновении с курткой ударялись друг от друга, выдавая ритмичный звук. Он изучал трупы повешенных на проводах девочек, скользя взглядом от одного изуродованного лица к другому. Магия черного древка — настолько темная, что не просочилось бы ни единого луча света — подстегивала тихо ворчащую внутри злость, и даже фон второй — более светлой — ее не снижал. Сгустившаяся враждебная аура давила на слабости, помогала мыслям забредать в те закоулки сознания, в которые те старались наведываться как можно реже.
Науськивала.
Настроение было крайне паршивым. Пусть Лекс практически не помнил сонных картинок, все же он чувствовал, что детский визг в той реальности — крик Люсинды. Той маленькой девочки, которая в его воображении до этого сна не имела лица и голоса, лишь светила широкой улыбкой, пока тонкие женские ручки обнимали за плечи размытый фантазией хрупкий силуэт. Он почти не сомневался в этом, ведь другой надрывный крик — такой несчастный, будто соткан из страдания — принадлежал Арман. Ее Лекс видел очень ярко: одетая в серые невзрачные одеяния девушка сидела на коленях и, сгорбившись и упершись лбом в пол, выла раненным волком, на глазах которого вырезали всю стаю вместе с беззащитными детенышами, а его самого оставили умирать от горя на обглоданных временем костях.