Все это приводило его туда, где у него появляются желания, которым не следовало давать развития, если он не хотел усложнять и без того невыносимо паршивую жизнь. Чем чаще призраки этих желаний давали о себе знать, пока таясь где-то на границах возможностей и лишь изредка приветливо махая ладонями, тем ярче обрисовывались их пока размытые контура.
Тем реальнее они становились.
Фил поднялся, поддержал чуть не спавшую с плеч куртку. Уставился на Лекса сверху вниз и, дождавшись, когда тот посмотрит в ответ, припечатал его размышления самыми жестокими фразами в мире:
— Если у тебя есть хотя бы крохи сомнения в том, что ты ее выдержишь, я прошу тебя, брось ее сейчас. Если она окончательно к тебе привыкнет, а ты не вытянешь, ей снова будет больно. А я не уверен, что она вынесет еще одно подобное потрясение. Скорее всего, тогда перспектива забыть обо всем и отдать себя амоку останется для нее единственным спасением.
Фил мог бы прямо сейчас всадить в него лезвие, Лекс даже не стал бы обороняться.
Ведь это стало бы гораздо гуманнее сотрясших воздух слов.
* * *
Кэли цеплялась за железные поручни, игнорируя оглушающие завывания ветра, который то и дело бил по ней, будто желал поскорее скинуть с лестницы. Она упорно переставляла ноги и подтягивалась вверх, лишь крепче стискивая пальцами перекладины.
С последней ступенькой Кэли выдохнула и взобралась на площадку строительного крана. Расправила плечи, позволяя новому порыву врезаться с разбегу в спину — теперь ее огораживали поручни, что стало лучше крайне небезопасной лестницы, которая выглядела так, словно ее сделали специально для авантюристов-суицидников, предпочитающих более экстравагантное место для последнего полета, нежели обычная крыша дома этажей на двадцать. Ее, конечно, не убило бы, если бы она потеряла опору на ступенях — всегда можно успеть прыгнуть магией и приземлиться безопаснее, — но смущала сама мысль о том, что когда-то здесь кто-то работал, ежедневно рискуя жизнью. Наверное, эта строительная база была не из прибыльных, раз применялись настолько старые модели.
Кэли прошествовала до другого края площадки и замерла в дюйме от обрыва. Полуразрушенные здания казались еще несущественнее: мелкие, почти слившиеся оттенком с темной почвой и серой пылью. Люди, если бы кто-то сейчас был внизу, а не прятался от непогоды в бункере, напомнили бы муравьев.
Опустившись, Кэли уселась и свесила ноги. Посмотрела вдаль; глаза заслезились от лучей солнца, которые, уже как с час преодолев линию горизонта, рысью носились по пережившему ночь миру. Она моргнула несколько раз, привыкая, и слабо улыбнулась. Но улыбка тут же стерлась, когда очередной вой самобичевания заложил уши, хоть и не звучал в реальности.
Кэли выудила из внутреннего кармана блокнот и огрызок карандаша. Отложив небольшую книжку, она достала нож и прошлась острием по грифелю, заостряя. Убрала и, вновь взяв подарок Фила, погладила ярко-синие изгибы на обложке, преследуя их путь. Пару раз стукнула несточенным кончиком карандаша по черным пятнам и открыла первую страницу. Застыла, смотря на чистый лист цвета подогретого молока. Провела по нему, ощущая легкую шероховатость — идеально подошло бы для ее любимого штриха.
Но сейчас она не видела метафоричность своих мыслей в отрывистых линиях. Они складывались в четкие буквы.
Кэли протяжно выдохнула и, уперев грифель в бумагу, впервые за несколько лет изложила их немому собеседнику — он остался тем же, с кем она общалась всю сознательную жизнь, лишь переселился под новый переплет.
Похоже на бесконечное падение. Я будто очень давно шагнула в пропасть, однако не упала, а зависла над зияющей тьмой дырой. Мне страшно смотреть вниз, но я все смотрю и смотрю, представляя, во что превращусь, когда перестану бороться за себя.
Временами я перестаю видеть других монстров. Они отступают в самые отдаленные углы, обнажая то, что я могла бы увидеть в отражении любого зеркала, если бы присмотрелась внимательно. Во тьме вместе с навязанным Лукасом злом притаилась та часть меня, от которой я постоянно пытаюсь откреститься, — чудовище, которым я успела стать задолго до того, как получила метки. Оно гораздо страшнее другого — проклятого и непроницаемо черного, — потому что не результат больного эксперимента. Оно не плод воображения и не то, от чего можно спастись, если вдруг повезет. Оно — это правда — горькая, бесчеловечная. Оно — реальность в ее самом страшном воплощении.
За моими плечами шелестят крылья, которые все еще держат меня на грани, лишь изредка они перестают черпать воздух, и тогда я падаю ниже. Кончики моих же пальцев, которые я представляю не своими, а потусторонними, соприкасаются с теми, что я себе придумала, и я вспоминаю о своих пороках, поддаюсь им, впитываю и несу в мироздание, вышагивая по трупам. Позже эти самые крылья помогают, вновь находят силы приподнять, дают мне ненадолго забыть. Тогда наступает просветление. Приходит осознание: если бы не они, я бы уже давно утратила крохи того, что не дает мне сдаться самой себе, с детства сидящей где-то глубоко внутри отторгаемой личностью, — наверное, самому страшному чудовищу из всех встреченных на жизненном пути.