Лекс мотнул головой, отгоняя наваждение, на что девчонка громко усмехнулась. Она вновь уперлась ладонями ему в колени и развела ноги еще, демонстрируя потрясающий вид во всей красе. Он лихорадочно просчитывал, насколько позволить сейчас проснуться настоящей Арман опаснее, чем посмотреть, чего от него хочет злобное существо. Выходило, что перспективы плюс-минус — сама Арман не то чтобы была хоть немного предсказуемее. Не убьет, конечно, но черт знает, что выкинет. Амок его тоже не прикончит — существо выглядело не как тот, кто желает вымочить руки в крови прямо в эту секунду. Скорее, как тот, кто хочет погрузиться с головой в другой смертный грех, которому Лекс совершенно не против сдаться без сопротивления, если на месте злобной твари окажется та, что настоящая хозяйка тела.
Решение потерпеть и посмотреть, во что это выльется, снова отдавало инфантильностью. Мозг отчаянно кричал: «Глупо, глупо, глупо».
Но других достойных вариантов не предлагал.
— Да до чего же ты упрямый, — сладко пропела лже-Арман, устав от его мысленных метаний, и пригвоздила плечи Лекса к дивану, надавив на них хрупкими ладонями. Она нависла над его лицом и посмотрела в глаза, но, казалось, смотрит глубже — в самую душу. — Малыш, помоги нашему гостю настроиться на разговор.
Сначала это было отголосками. Как фантомные переживания, накрывающие в похотливых снах, — не было ни ярких касаний, ни живых картин перед глазами. Лишь тонкая иллюзия удовольствия, которая ласкает кожу подобно утреннему свежему ветерку, целующему щеки. В груди зародилось тепло, которое медленно закручивалось воронкой, становясь горячее. Втягиваемый в легкие воздух тоже теплел, раскаляясь.
А после Лекса резко накрыло.
Первым стал грубной стон. Женский. Глубокий, пробирающий до костей откровенностью. Он ударил по ушам и мозгу одновременно. Затем стало темно, словно его в момент лишили зрения, выколов глаза.
Финалом пришли ощущения.
Это не было иллюзией — пусть Лекс все еще помнил о реальности, но мог поклясться, что сейчас все происходит на самом деле, а не в его фантазиях. В воображении просто так не бывает, когда чужие прикосновения обжигают, а трение в низу живота разгоняет желание искрами. Не бывает, что горячее дыхание опаляет, а волосы натягиваются, рассыпая экстаз по натянутым мышцам контрастами легкой боли и сносящего крышу удовольствия. И точно не бывает, что шею холодит влажными поцелуями и хочется выть, когда они, становясь грубее, колко жалят сжимающимися на сонной артерии зубами.
Ладони будто уже обхватывали хрупкое тело, крепко сцепившись на талии. Он мог поклясться, что ощущает, как проминается под его пальцами бархатная кожа, пока он помогает другому — другой, обладающей тем самым тембром, что разгонял стонами мурашки удовольствия по телу — насаживаться на член.
И это тоже ощущалось слишком реально — скользящие толки, резкие. Приятные до ужаса. Как и похабные звуки, которые в темноте казались гораздо выразительнее. Лучшей музыкой в мире.
Лекс будто просто прикрыл глаза, чтобы сделать все остальное ярче, добровольно отказавшись от одного органа чувств. Спустя несколько секунд — и особо глубоких жестких толчков — окончательно стерлась мысль о том, что он в жизни бы не позволил себе не смотреть, случись это в реальности.
Исчезла последняя нить, не позволяющая забыть о том, что лучший секс в его жизни — а это точно был он — происходит в его воображении, пока две тьмы, сговорившись, склоняют третьего — что все еще человек — на свою сторону крайне жестоким способом.
Одним из самых отвратительных, если честно.
— Перестарался, кажется, — цокнула языком не-Арман и похлопала его по щекам, вырывая из ярких фантазий. Зрение резко вернулось. Лекс часто-часто заморгал, пытаясь сфокусироваться на девушке. Охренеть. — Тебя инфаркт не хватит? — поинтересовалась та, сдвинув брови к переносице, но мнимая озабоченность стиралась коварной улыбкой, растягивающей те самые губы, которые только что жгли в воображении так сильно, будто на них, подобно помаде, оставила свой отпечаток кислота. — Дыши глубже. Мне, конечно, все нравится, но вдруг мозг помрет от кислородного голодания.
Она хохотнула и выразительно кивнула вниз, где навязчивая проблема, ставшая закономерным следствием, натягивала брюки.
Стараясь привести сознание в порядок, Лекс костерил себя мысленно на все лады за то, что снова это позволил. Однако в этот раз все действительно было иначе. Если в первый раз он сдался просто потому, что не ожидал подобного, не знал о возможности и потенциале подобного внушения, то сейчас оно чувствовалось как-то, что он прервать просто не в силах — как неподвластное обычному человеку. Недели назад в гостиной крохотного убежища фантазия ощущалась скорее как морок, как гипноз, границы которого можно распознать. В которой можно, постаравшись, понять, где кроется ложь.