В этот раз Лекс скорее поверил бы в то, что это и правда произошло. Что его просто отрубили в моменте, привели в божеский вид — одели, как минимум, — а после воссоздали ситуацию до. Все вышло настолько реальным, что он до сих пор чувствовал влагу там, где только что было адски жарко.
— Проваливай, — Лекс не мог сказать, озвучил ли слово на самом деле — шум крови в ушах заглушал даже внутренний голос.
— Ты этого не хочешь, — промурлыкало существо и потерлось своим носом о его; его глаза широко распахнулись, и он подался назад максимально настолько, насколько это позволяла спинка дивана. Не-Арман на это покачала головой. — Да не бойся ты так, не стану я обгладывать тебе лицо.
Лекс всмотрелся в ее черты, когда она немного отстранилась, перестав насиловать его своим дыханием, и гнал кнутами непрошенные мысли, пытаясь обнаружить в существе хоть что-то, что убедит его больную фантазию в том, что рядом вовсе не та, о которой то грезило. Но не видел ничего, за исключением черных глаз, которые и для хозяйки тела не были чем-то несвойственным.
Блядство.
Гребаное блядство.
— Ты продал бы душу Дьяволу, лишь бы на тебя сейчас смотрела она, а не ее альтер-Эго, которое, в отличие от хозяйки положения, не любит врать ни себе, ни окружающим, — вновь высказалось существо, точно ударяя в цель. Словно могло читать мысли. — Мы дали вам время, поумерили ваш пыл, а ты все равно пялишься на нее так, будто хочешь сожрать.
Она сделала волну животом, поерзав промежностью по его бедрам, и от полной катастрофы спасло только то, что она все еще сидела ниже навязчивой проблемы.
Лекс плюнул на все долбаные опасности и, положив ладони на ноги девушки, сдвинул ее ниже, чтобы наверняка. Ему стоило огромного труда отпустить после, и он сжал кулаки, уронив их на диван и оборвав все низменные желания титаническими усилиями.
Сложно держать себя в руках, когда перед глазами и прямо на коленях: приди и возьми.
— Я знаю, тебе хочется, — не-Арман словно не заметила, как ее опустили, прогнулась в спине сильнее, чуть приподнимая бедрам. — Можешь потрогать, мы никому не скажем.
Она выразительно скосилась вниз и провела кончиками пальцев левой руки по груди. Опустилась, очерчивая выпирающие при таком изгибе крайне сильно ребра, и скользнула под ремень брюк кончиками пальцев.
Лекс тяжело сглотнул, стискивая кулаки до боли, — ногти врезались в кожу так, что даже странно, что под ними еще не чувствуется кровь. Разум все же завыл сиреной, замигал красной неоновой вывеской о том, что следить так тщательно, цепляться за каждое движение злобной твари почти то же самое, что тянуться влажными пальцами к оголенному проводу.
Черт, прикосновение, наверное, ощущалось бы точно так — тряхнуло бы смертельно.
— Чего ты хочешь? — усилием он заставил себя зажмуриться — в этот раз действительно добровольно лишая себя одного из главнейших сейчас органов чувств. Того, которое маниакально впитывало информацию, чтобы после обрушить на самоконтроль в очередной сонной фантазии. Лекс уже предчувствовал, что эта сцена замучает его до больного возбуждения сразу, стоит ему уснуть. Если вообще удастся сегодня отрубиться, конечно.
— Да до чего же ты благородный, — возмутилось существо и поцокало языком. Но следом сказало то, что все же вынудило его вновь распахнуть веки. — Ладно, пожалей его, и правда переборщил. Он еще к такому не готов.
Он с неверием уставился на не-Арман, которая точно разговаривала с кем-то другим. С кем, получил ответ тут же — по телу будто прошла рябь, которая снизила натяжение возбуждения, словно кто-то выкрутил колки, ослабляя струны на грифе скрипки.
Уже через мгновение ему удалось вдохнуть с облегчением — желание прижать женское тело к себе никуда не делось, однако больше не давило бетонной плитой. Разум окончательно пробился сквозь завесу чужого внушения, и Лекс поморщился.
Уже пора посыпать голову пеплом?
— Я пришла за помощью.
Лекс недоверчиво нахмурился, даже забыв о самобичевании за слабость. Пробежался взглядом по лицу напротив, но не нашел там больше ни следа иронии — существо внутри Арман действительно подразумевало то, что говорило. Его горло дернулось смешком. Следом еще одним.
А после он в голос расхохотался, запрокинув голову. Он прикрыл глаза, пряча от себя темноту потолка, и никак не мог уняться — пусть звуки, вырывающиеся из его рта, отдавали больше истерикой, чем искренностью.