Внутри заворочалось беспокойство.
Он аккуратно поднялся, сняв с себя ногу Арман, и осторожно повернул ее на диване, заботясь об удобстве. Посмотрев на прикрытую водолазкой грудь, тяжело выдохнул — слава святым сейлемским ведьмам, сука предпочла одеться самостоятельно, иначе он бы не скрыл произошедшее. Пытаться одеть ее самому — идиотская затея даже с крепко спящим человеком, не то что с вечно настороженной девчонкой. Правда, Лекс все еще не решил, стоит ли рассказать о втором «свидании» со злом. О первом ведь все равно придется, если он хочет избежать катастрофы, когда это сделают за него.
Стоило ее переложить, Арман заворочалась, пробормотала что-то и нахмурилась. Боль вокруг сконцентрировалась, став почти осязаемой — протяни руку и потрогай. Видимо, ей снилось что-то крайне неприятное.
Беспокойство внутри зашептало навязчиво.
Лекс огляделся и, заметив сбоку дивана скомканную ткань, приподнял ее. Оценил придирчиво и, отойдя на несколько шагов от дивана, встряхнул то, что по виду напоминало плед — тряпка выглядела достаточно теплой, пусть и была подрана в нескольких местах. Ему едва удалось сдержать кашель, когда вместе с хлопком свалявшегося ворса о воздух взвился столб пыли — характерный запах забился в ноздри.
Лекс беспокойно обернулся через плечо и облегченно выдохнул — Арман все еще спала. Он закатил глаза и едва сдержался, чтобы не ругнуться под нос. Неожиданное присутствие зла настолько застало его врасплох, что, кажется, полностью распрямило все извилины, которых и так в присутствии девчонки оставалось катастрофически мало. Он достал из кармана палочку и, прислушавшись к себе и на всякий случай еще раз убедившись, что вокруг безопасно для несерьезного намерения, очистил плед магией. Вокруг тут же запахло свежестью — крайне странно в объективно грязном и неухоженном заброшенном доме.
Вернувшись к дивану, Лекс с ювелирной осторожностью накрыл Арман, которая за минуту его «отсутствия» успела расположиться удобнее и, подтянув к себе ноги, обхватить их руками. Она подрагивала, все еще хмурилась и казалась крайне несчастной.
Беспокойство внутри заорало раненным зверем.
Лекс опустился на корточки, всматриваясь в печальное лицо. Поправил плед, натягивая до самого подбородка. Арман выглядела такой хрупкой, что, казалось, ее могло расплюснуть любой мало-мальски серьезной проблемой, а она все еще как-то тащила на плечах целый мир, не прогибалась окончательно, как бы ужасы мира — внешнего с чудовищами и внутреннего, в котором все еще жила маленькая девочка, пусть обозленная до крайности, — ни пытались ее сломать.
Лекс не удержался и провел костяшками пальцев по щеке Арман — сегодня было нарушено столько запретов, еще одно явно не сделает хуже, верно? Он прикрыл глаза, наслаждаясь теплом. Теперь прикосновение не било под дых желанием, оно согревало мягкостью. Ощущалось приятнее.
Но следом Лекс резко распахнул веки, стоило почувствовать крепкую хватку на запястье. Однако его опасения оказались напрасными — Арман все еще бродила по своему личному кошмарному аду, вцепившись в его ладонь сквозь сон. Лекс попытался выбраться, но девчонка прижалась к его ладони щекой, крепко стискивая прохладными пальцами. Прильнула, как кошка за лаской к хозяину. Ее лицо просветлело, хмурость бровей стерлась, поджатые губы расслабились — их тронула легкая улыбка.
Губы Лекса растянулись в такой же. Бессознательная потребность Арман делала одновременно очень хорошо и крайне плохо — чувствовалась, как безысходность, способная спасти от смерти. Парадоксально даже в формулировке.
Лекс когда-то очень давно слышал фразу о том, что каждый человек, кем бы он ни был и где бы ни жил, всегда ведет войну. Войну, что бьет его не снаружи, а разворачивается внутри — с самим собой. Арман была буквально олицетворением этой формулировки. Только теперь он прекрасно знал, что за битву она вела с самого детства. Представлял до деталей каждый день внутренней войны. Буквально с пару минут назад лично присутствовал на одном из сражений, которое преподносилось переговорами, но было не меньше, чем перестрелкой.