Не знать о чужих битвах было проще. Совесть не подавала признаков жизни в моменты гнилых реплик и тем более молчала при мыслях о невозможностях помочь — прикрыть от шальной пули, заставить чужого противника страдать или присутствовать свидетелем при заключении мирного договора. Лекс как никогда в этот момент понял Фила с его болью. Он смотрел и смотрел на спящую девчонку, не в силах лишить ее тактильного успокоения. Безостановочно думал о том, что какой бы силой зло внутри нее ни отличалось, как бы отвратительно Лекс ни велся на него, чуть ли не с открытым ртом ловя каждое слово и движение, ее амок способен лишь взять оружие, снять то с предохранителя и приставить к его лбу.
Но спустить курок оно не способно — не обладает достаточной властью. Поиздеваться — да. Склонить к чему-то, что станет катастрофичным в моральном смысле — бесспорно. Но не уничтожить окончательно.
Однако такую власть постепенно прибирает к рукам другой человек. Тот, что просто спит, еще не подозревая, что с рассветом его жизнь снова пошатнется, когда по ее опорам прилетят бронебойными ракетами честные слова.
* * *
За окном проносились пейзажи, видеть которые отчаянно не хотелось. Тут и там мелькали мелкие города, когда-то, судя по газетным вырезкам, выглядящие как крохотные оплоты спокойствия, однако сейчас они казались небольшими кладбищами, над которыми носятся, истерически хохоча, духи умерших. За три дня пути перед глазами мелькнуло с десяток таких поселений, и в доброй половине из них палачами, забравшими жалкие жизни едва держащихся за голодное существование людей были они — два парня, сидящие в несущейся по трассе с бешеной скоростью машине.
Лу вздохнул, выжимая педаль газа. Не то чтобы его беспокоила моральная составляющая. Все, кого он когда-либо убил, погибли не просто так — каждый служил средством достижения цели. Он не мог подобного утверждать о Маркусе, однако и это его не волновало — в отношении последнего его заботило только то, насколько он адекватен, а каким образом тот достигает этой самой адекватности, уже детали.
Просто Лу рассчитывал провести время иначе. Приближалась зима, и ему с огромным трудом удалось уговорить Маркуса осесть на месте хотя бы на несколько месяцев, чтобы отдохнуть. Весь прошедший год они носились по стране, практически не останавливаясь. Маркус сбегал от себя, найдя подпись своей чокнутой любви в руинах квартала Нью-Йорка среди истерзанных тел бродящей там до этого группы бесчеловечных головорезов, Лу бежал за ним… потому что всегда это делал. Всегда прикрывал спину. Да и то, что с бешеной подружкой Маркуса рядом, скорее всего, находится его дорвавшаяся до свободы глупая маленькая сестренка, играло особое значение. Ноа очень долго пряталась от своих обязанностей и заслуживала, чтобы ее за волосы притащили на то место, которое она всегда должна занимать, выполняя подаренную Судьбой роль.
Пальцы на руле сжались в противоречивом предвкушении. Лу чертовски соскучился по покладистости и великолепному телу Ноа, однако рядом с ней — стопроцентная вероятность — находится та, кого он никогда больше не хотел видеть. Спроси у него кто о том, согласился бы он пересечься с ахиллесовой пятой своего друга, получив в награду ту, что абсолютно глупо утратил, он не смог бы с ходу ответить.
Это было как величайшая награда, запечатанная в самый жуткий кошмар.
Тем сильнее напрягало, что недолгий отдых накрылся. Лу чертовски устал от противоречий за последние месяцы и все еще тешился надеждой, что они быстро проверят, какого черта случилось с Марисой. Однако чутье нашептывало: «Все не закончится просто». Он ощущал нутром — они на пороге войны.
Вот только противник пока — фигура неизвестная. Он надеялся, что врагами стали те ребята, в отношении которых Мариса божилась о важности дружбы. Тогда все пройдет без сложностей: Маркус просто выжжет весь их бункер, оставив на месте убежища пепельную пустыню, и они отправятся отдыхать.
Но все то же внутреннее чутье истерично хохотало, убеждая, что так им не повезет.
Лу скосился в сторону Маркуса и поморщился, заметив, как тот в очередной раз грызет ноготь на большом пальце, задумчиво смотря на горизонт за окном. Под зубами уже просматривались капли крови, но тот этого не замечал, увлекшись размышлениями. Иногда Лу готов был отдать жизнь, чтобы узнать, о чем друг думает в такие моменты, но гораздо чаще готов был на то же самое, чтобы его никогда в это не посвящали. Вряд ли в голове уже давно потерявшего себя человека крутятся какие-то радужные вещи.
— Кровь, — тихо пробормотал он, вновь переключаясь на вид за лобовым стеклом.