— Правило третье: используй любую возможность деморализовать противника, — продолжила Арман раздавать нравоучения, вышагивая вокруг собирающейся с силами девчонки, и это звучало отвратительно мерзко. — И правило четвертое…
В этот раз она не дала Алекс подняться. Она поддела ее тело носком сапога, перевернула на живот, и, ухватив чужую ногу, приподняла и крутанула. Крик заглушился хрустом кости, которую, кажется, все же сломали. Не обращая внимания на то, что Алекс снизошла до того, чтобы вслух признать чужую победу, Арман отпустила чужую ногу и встала так, чтобы ровно между ее ступнями оказалась голова Алекс.
Она склонилась, ухватив девчонку за волосы, приподняла и прошипела на ухо, но так громко, что Лекс тоже услышал:
— Ты не в детском саду, взрослые лежачих бьют.
Лекс не стал дожидаться следующего удара, не совсем веря в адекватность разошедшейся не на шутку девчонки. Он преодолел расстояние между ними в момент и перехватил руку Арман до того, как та успела бы снова ударить.
Она застыла, стоило ей ощутить холод на запястье. Резко обернулась, напитав воздух вокруг той же чернотой, что отражалась в затянутых злостью глазах — их полностью поглотила тьма, за которой не удавалось различить ни единого проблеска света. Точно так она выглядела тогда, когда главенствовал амок, отодвигая носителя на задворки контроля.
Грудь Арман дергалась рваным дыханием. Молнии потрескивали на кончиках напряженных пальцев, готовых вот-вот вцепиться в чужую глотку. Где-то внизу слышались тихие всхлипы, перемежающиеся бульканьем крови, аромат которой забивался в ноздри.
Арман смотрела на Лекса, не мигая. Совершенно без осознания происходящего. Вопросительно. Будто спрашивала: «Почему нет?»
— Хватит, — твердо потребовал Лекс.
Арман открыла рот, и с ее губ сорвался странный стрекот, от которого Лекс дернулся так, словно на него обрушился водопад кипятка. Вкупе с черными, совершенно непроницаемыми глазами звук показался по-настоящему страшным. Жутким.
Однако вопреки любой логике, Лекс понял, что хотела сказать девушка. Это напоминало: «Пожалуйста». Не приказное. Не жестокое.
Молящее.
— Нет, — отрезал он, радуясь, что голос не дрогнул. Арман послушалась, отступив. Она встала практически к нему вплотную. — Молодец.
Последнее сорвалось с губ выдающим облегчение полушепотом.
— Меня сейчас стошнит, — прохрипела Алекс, приподнимаясь на локте. — Вот это Мгла, которую я знаю.
Она пару раз кашлянула и сплюнула на землю слюну, в которой темнели сгустки крови — начала сворачиваться. Значит, и нога, что бы там с костями ни происходило, тоже восстановится быстро.
Лицо Арман прояснилось, будто она только-только вспомнила о третьем человеке на поляне. Она тут же с ужасом распахнула веки, тьма в склере отступила, отдавая правление рассудку. Быстро отойдя от Лекса и ухватив свою куртку, она поспешила к краю поляны.
Лекс не посмотрел ей вслед. Стрекот не давал покоя. Он воскрешал его в памяти вновь и вновь, все сильнее хмуря брови.
А понимала ли сама Арман, что не говорила?
От размышлений его вновь отвлекли чужие всхлипы. Он повернулся к Алекс, которая умудрилась сесть. Она провела рукавом куртки по рту, стирая кровь, и с ее губ сорвалось истерическое рыдание. Она спрятала лицо в ладонях, и ее плечи затряслись, отчего где-то внутри Лекса растеклась лавой горечь — пусть девчонка его бесила, все же Арман продолжала поступать с почти ребенком жестоко.
Впрочем…
Нет, даже с учетом того, как Алекс провоцировала, все, что делала Арман, слишком даже для нее.
Лекс подошел к девушке и, встав сбоку, опустился на корточки. Он склонил голову, рассматривая ее лицо сквозь просветы между пальцами и прислушиваясь к чужому плачу. Сейчас Алекс не бесила — и правда всего лишь слишком быстро повзрослевший ребенок, который искал тепла там, где никто нормальный не стал бы. Хотя сам Лекс, если уж оставаться честным, занимался тем же самым, постоянно тянувшись к той, кто слишком избирателен, чтобы всех подряд приближать к себе.
Но ему все же повезло больше, чем Алекс, кажется.
Ее плечи тряслись, пока она заходилась в рыданиях. Лекс хотел бы ее искренне пожалеть, потому что это что-то правильное, все еще подтверждающее, что в глубине души в нем остались хотя бы крохи человеческого, но, разглядывая избитую девушку, ощущал лишь огромное ничего — даже сердце не начало стучать сильнее, словно, стоило Арман скрыться, и оно вновь превратилось в осколок ледника.
Если бы издевательство над слабым, которое только что произошло перед его глазами, закончилось летальным исходом, он и тогда бы, скорее всего, почувствовал сожаление только потому, что смертельная жестокость Арман не к лицу. Ему бы хотелось, чтобы она улыбалась, а не вскрывала окружающим глотки.