В их с Маркусом отношениях за пределами арены и до полного разрыва никогда не было того насилия, которое могло считаться истинно преступным, потому что все, что между ними происходило, насколько бы жестоким ни становилось в моменте, всегда было явлением добровольным. В животной тяге одного и отдаче сквозь магическое отторжение другой; в несдержанных толчках, ожогах на теле, а после в извинениях шепотом на коленях; в горьком вое сожаления и молчаливых слезах о прощении — все это их общая ошибка, поделенная в равной степени на двоих.
Нет, их с Маркусом отношения никогда не были насилием.
Но друг для друга они — два разбитых человека, искавших выход из своей боли в близком — к сожалению, были именно им — тем самым истинно преступным насилием, от которого следовало сбежать до того, как все зашло слишком далеко.
Три года назад Кэли совершила первую ошибку — сближение с Маркусом — чтобы потом из раза в раз совершать вторую — их грязную, разрушающую все вокруг и их саму связь.
Она не могла допустить этого снова. И точно знала, куда следует ударить, чтобы напомнить о важном.
— Что бы на это сказала Мэриэл?
Она взметнула голову, ожидая традиционной реплики о том, что никто не смеет употреблять самое дорогое для него имя, но Двэйн промолчал, лишь на его лице отразилось неприятие: брови опустились ниже, разрез глаз сузился, практически пряча синюю радужку, а желваки заиграли.
Он явно сдерживался.
Но это именно то, что ему нужно — встряска. Воспоминание о том, что настоящее, трепетное, а что всего лишь какая-то грязная игра задетого разума, которая дает злу внутри них больше козырных карт для манипуляций.
— Запомни это чувство. Сравни его с тем, которое вызываю я, и пойми, наконец, насколько они отличаются, — Кэли коснулась его куртки и, отодвинув не застегнутую молнию, надавила на ткань толстовки чуть левее центра грудной клетки — там, где заполошно стучало сердце. — Помни о ней. Сделай ее своим ориентиром. Эти эмоции — лучшее, что было в твоей жизни. Даже если человека больше нет, память о нем живет в тех, кто их знал. Не дай себе умереть хотя бы ради нее.
Это больно — говорить о той, что когда-то была для Двэйна центром его личной вселенной. Кэли все еще хорошо помнила, какими гармоничными они казались в прошлом, обмениваясь касаниями, улыбками и какими-то только им двоим понятными жестами. Сколько бы она ни рассуждала о том, что Двэйны купили Рэйн, что их запланированный брак не больше, чем политический ход, все же связи между этими двумя отрицать даже она не смела. Они могли не любить друг друга так, как родители Кэли, которых связали вместе очень сильные чувства, но и их тоже объединяли светлые эмоции.
Раньше это вызывало раздражение. Сейчас отчего-то слова навевали горькую тоску.
— Помни о ней, а все, что связано со мной, просто выбрось из головы. Я постараюсь стать откровеннее, чтобы вчерашней ночи не повторилось, но в остальном лишний риск не нужен ни тебе, ни мне. Забудь об этом.
Последнее она произнесла шепотом, отодвигаясь настолько, насколько позволяла стена. Двэйн замер на несколько мгновений, а после тоже отстранился, и судя по опустившимся плечам, для него этого действие оказалось намного трудозатратнее.
— Не думал, что ты настолько наивна, — на грани слышимости произнес он, его голос был едва различим, но Кэли неотрывно следила за шевелением его губ, поэтому поняла каждое слово. — Мне жаль, что тебя это так напрягает.
Финальные слова насквозь пропитались болью, и вся напускная уверенность в сказанном подняла белые флаги, потому что подтекст оказался настолько очевиден, словно вытатуирован у Двэйна на лбу черной краской. Еще никогда Кэли не была настолько благодарна себе за то, что не стала остро реагировать. Ей, наконец, стали полностью понятны мотивы такого сильного раскаяния, и она не хотела даже представлять, как сильно мог Двэйн загнаться, поступи она, как всегда.
Она всегда считала, что несла грехи родителей на плечах, но сейчас перед ней стоял человек, который на самом деле взвалил ошибки предка на собственную совесть. Ей не хотелось копаться в месиве его чувств. Еще меньше хотелось, чтобы это месиво внутри него вообще существовало.
КПарень спрятал взгляд, который тонул в уязвимости. Резко захотелось разуверить его в надуманном, ведь ее правда почти не волновало то, чьи они дети и как сильно все между ними напоминает историю родителей — пусть не во всем, но сходство прослеживалось. Но для нее это не имело никакого значения. Больше нет. Да, она испугалась на пару секунд утром, поймав страшную ассоциацию, но это инстинктивный страх, глубокий, лишь бессознательный. После всего, через что они уже успели пройти, она никогда не стала бы сравнивать Двэйна с чудовищем, которое он, вопреки всем родственным связям и визуальным сходствам, совершенно не копировал.