Ярость потеплела, как угли греются, если на них резко подуть.
— Ты злишься, — так и не повысив громкости, сказала Арман, пристально смотря ему в глаза; она легко погладила его над костяшкой на запястье, пока другой рукой бутылку на пол убирала, и уголки губ приподняла. — Все же кончилось хорошо? Они все мертвы.
Она совсем не понимала, что делает словами хуже — просто добивает, буквально носом тыча в то, что он так и не сделал то, о чем его просили. И пусть просил амок, а не сама девушка, Лекс предпочитал перестраховаться и поверить злу, чем проигнорировать, а после столкнуться с последствиями.
Арман помогла ему разжать пальцы и, приподнявшись и усевшись с опорой на подлокотник, отобрала влажную тряпку. Она ноги согнула, освобождая больше места, и Лекс расположился удобнее, спиной откидываясь на диван. Он лицом вбок повернулся и немного поморщился, ощущая, как в бедро упирается пружина сквозь ткань брюк и пошарпанный бархат когда-то светло-бежевого дивана.
Но не сдвинулся, продолжая смотреть, как Арман очищает лицо, растирая чешуйки засохшей крови по коже.
Та отвечала ему немного шальным взглядом — несмотря на полный штиль в эмоциях, ее зрачки были расширены, практически целиком разгоняли радужку, и взор никак не фокусировался. Она тряхнула головой и пожевала губу. Помассировала свободной рукой пряди у корней и скривилась, отчего вокруг носа мелкие морщинки разбежались.
— Как себя чувствуешь? — спросил Лекс, изучая взором каждую черту; ему жизненно необходимо восстановить в памяти все детали, чтобы навсегда запомнить.
Сегодня для него все изменилось. Если раньше он и сам не до конца понимал природу своих чувств, то теперь они для него яснее некуда. Вся прожитая за жалкий час катавасия мотающих во все стороны эмоций говорила лишь об одном чувстве.
Лекс отчетливо понимал, что влюблен.
Давно.
И блядски сильно.
— Отвратительно, — тихо вымолвила Арман, почти шепотом. Носом шмыгнула и провела под ним влажной тряпкой, а после проверила ладонью, не осталось ли там разводов. Оценила кончики пальцев, что остались сравнительно чистыми, и убрала смятую футболку Лекса на спинку дивана. — Ничего не помню. Ненавижу, когда так происходит.
— Часто подобное случается? — полюбопытствовал Лекс.
Он уже сталкивался с подобным — действия, при которых ни за что не отвечаешь, — однако в его практике провалов в памяти никогда не случалось. Даже тогда, когда он молился, чтобы таковые на него обрушились беспощадной лавиной и снесли нахрен все фрагменты того, как он расписывал горло Майлза своими отпечатками.
— Не очень, — прошелестела Арман едва ли громче порывов тихого ветерка, что доносился до слуха сквозь разбитые окна. — Всего три или четыре раза после того, как мы сбежали из Склепа.
— А там? — еще более опасливо поинтересовался Лекс. Тема заточения этой девушки в клетке и раньше была для него не самой лучшей, а сейчас ощущалась так, словно каждое слово пробиралось за ребра и мелкими ножичками вскрывало сердце.
— Последние полгода в Склепе я практически не помню, — ответила Арман.
Она сделала это, не задумывавшись и на мгновение, и так равнодушно плечами пожала, как если бы о пустяке каком говорила — словно они сейчас не рискуют умереть ежедневно в постапокалиптическом мире, а обсуждают какой-то смешной ситком по телеку.
И больше всего Лекса бесило именно то, что она не просто постоянно бросала на кон собственную жизнь, а то, насколько легко ей давались такие жестокие ставки. Она совсем не задумывалась о том, как с ее смертью, если та, не приведи сейлемские ведьмы, все же случится, будут смиряться те, кто ее любит.
Ей абсолютно плевать на ту зияющую пустоту, что от нее останется в душах ее близких.
— Я ненавижу тебя, Арман, клянусь богом, — выдохнул Лекс полуправду. Он наконец признался хотя бы себе, как сильно к девчонке привязался, но это теплое чувство совершенно не мешало ему испытывать противоположное — снедающее душу кислотой.
Наклонившись вперед и уперевшись локтями в колени, он спрятал лицо в ладонях, что все еще нет-нет, да подрагивали. Видят святые сейлемские ведьмы, он имеет право злиться. У него целая куча поводов: круглосуточный сучий нрав девчонки, ее постоянные провокации, пренебрежение его чувствами и полное игнорирование его мнения в принятии сложных решений.
Он влюблен в нее, черт возьми, как наивный мальчишка, и больше всего в жизни хочет придушить ее нахрен, чтобы не мучиться. Хотя нет. Все же немного больше ему хочется пасть перед ней на колени и умолять больше никогда так не поступать с его глупым сердцем.
— Ты не веришь в бога, — хохотнула Арман сухо — совсем безрадостно. Когда не последовало никакой реакции, она поднялась; пружины дивана скрипнули. Она постояла пару секунд и, вздохнув тяжело, на грани шепота сказала: — Ладно, не буду тебя нервировать. Со мной все хорошо, так что… ну, мы справились…