Он дал ей несколько минут принять его условия, сохранял тишину, лишь сверля ее разозленным взглядом, на что та отвечала другим — ошарашенным и неверящим.
А после, отчаявшись дождаться ответа, Лекс отвернулся.
— Ты остаешься, — бросил без права оспорить. — Я бы не стал на твоем месте рассчитывать на то, что ты сможешь продавить мое упрямство, просто увязавшись следом, — сказал, прежде чем шаг сделать. — Ты все еще слишком плохо меня знаешь. Не думай, что я тоже не рискну чем-то дорогим, если ты продолжишь меня провоцировать.
Он не был уверен, что, если придется, откажется от сказанного. И тем более мерзким он ощутил себя в моменте, поняв, что его чужие планы задели так сильно, что он даже жизнью близкого готов пожертвовать, чтобы почувствовать себя лучше.
Он сказал Арман правду — чудовищ среди них не осталось. Но не потому, что они все вымерли, а только потому, что монстром стал каждый. Когда вокруг одни ублюдки, мерзость становится обыденностью. Вот и Лекс не стал корить себя слишком сильно — он такой же мудак, как и все остальные.
И ничего не попишешь.
— Хорошо, — остановил его шепот Арман до того, как он успел сделать еще шаг. — Я согласна.
Он замер. Обернулся медленно. И молча вытянул руку, требуя закрепить клятву.
При контакте кожа к коже больше не чувствовалось тепла. Да и золотистые путы совсем не жгли кожу ласково, они ошпаривали, лишь чудом не снимая верхний слой эпителия. Лекс не мог с точной уверенностью сказать, что плата действительно сработает, ведь ни один из них двоих не был талантливым ментальщиком, однако что-то ему подсказывало, что сила двух самых могущественных темных магических семей вполне способна повлиять на нужные участки мозга.
— Я снова ошиблась, — совершенно мертвым голосом произнесла Арман, когда клятва впиталась в их ладони.
Она выдернула свою и отряхнула о брюки, будто контакт с Лексом заставил ее чувствовать себя грязной.
— В чем? — он знал ответ, но все равно спросил.
Он обязательно обдумает позже то, стоила ли эта цель порчи отношений с Арман — тогда, когда в жестокой игре вышедшей на ринг Судьбы чья-то смерть перестанет быть разменной монетой. Он даже пожалеет обязательно, когда у них снова появится на это время.
Но это будет потом.
— В том, что ты не чудовище, — выдохнула Арман и позволила себе посмотреть ему в глаза; она моргнула, и по щекам потекли очередные слезы, которых девушка сегодня пролила на годы вперед. — В том, что ты лучше Аластора.
Она приняла его правила, и в этом даже не было разочарования. Лишь громкий треск обрушения недостроенных мостов.
И Лекс предполагал, что, даже если поступает так, как требует ситуация, и после будет извиняться недели напролет, Арман все равно никогда его за это до конца не простит, даже если объяснить ей на пальцах все причины.
Он бы не простил.
Но все равно принял решение.
Арман, не оглядываясь, отправилась за Кеем, который успел уйти далеко вперед. Лекс двинулся следом, однако сбавил шаг, чтобы держать спину девушки в поле зрения, но не находиться слишком близко.
Он нуждался хотя бы в минуте наедине с собой, чтобы смириться, что, едва переманив Арман на свою сторону, он проебал это так мгновенно, что даже насладиться не успел. Он тяжело вздохнул. Внутренний голос, который очень походил на шепот амока, проклинал его за принятые решения, называя последним идиотом, но Лексу было все равно.
Если для того, чтобы Арман чувствовала себя немного лучше, ей нужно сделать больно, он хоть каждый день будет брать в руки метафорический топор и занимать роль ее личного палача. Потому что здравомыслие Арман теперь в первой тройке приоритетов — гораздо выше возможной взаимности, ведь только это гарантирует выживание не только Арман, но и всему миру.
Правда…
…не то чтобы ему есть хоть какое-то дело до гребаного мира.
Но и это он обдумает гораздо позже.