Лекс едва нашел в себе силы подняться, перестав жадно впитывать чужую боль собственной кожей. Мысль о том, что Арман точно так же может чувствовать его эмоции, практически не задерживалась. Ее было очень сложно вычленить среди других — более грязных. Менее рациональных и гуманных. Предвкушение стекало тягучей карамелью по горлу вместе с вязкой слюной, наполняющей рот мечтами вцепиться в глотку девчонки и попробовать вкус вытекающей жизни, точно приторно-сладкий.
Ему хотелось больше ее боли. Еще больше. Чтобы Арман переломило напополам этими страданиями и воздух наполнился вместе со счастьем запахом крови.
Лекс едва нашел силы на то, чтобы убраться. Боль звала обратно, удерживая цепями, звеня в ушах шепотом о том, что, пока Арман настолько слаба и неспособна себя защитить, нельзя терять ни минуты. Амок проснулся слишком неожиданно и стремительно, чтобы легко справиться с волной окатившей его эйфории.
Когда Лекс отдалился настолько, что фон эмоций Арман немного стих, он даже удивился тому, что у него от перенапряжения не треснул череп. Ему чудом удалось вернуться в лагерь на десяток минут раньше, и этого хватило, чтобы обдумать все произошедшее до того, как на него вновь нахлынула чужая слабость.
Он не смог сопротивляться толчку изнутри, вынудившему убедить Майлза и Гленис, запаниковавших от его не самого спокойного вида, не появляться на горизонте и не вмешиваться. Стоило Арман обнаружить его в коридоре, ярость, изрядно вскормленная страхом, сквозняком коснувшимся лица, вновь взвыла предвкушением. Амок плавился восторгом оттого, что получал отдачу.
Он наслаждался тем, что его опасаются.
Все это дробило в крошку самоконтроль спектром разных эмоций, играющих на струнах его души виртуозную партию. Реальность вновь наполнилась красками, и Лекс не мог заткнуть взбесившегося «музыканта». Настроение от инородного веселья улучшалось с каждым мгновением, а когда послышался треск мебели от волн магии, амок и вовсе впал в бесконтрольный экстаз.
Однако, когда Ноа прикоснулась к его шее, тот успокоился, позволив Лексу вновь начать рассуждать здраво и говорить спокойно, не прилагая все усилия для того, чтобы скрыть дрожащий возбужденный голос. Мысли собрались в кучу так просто, как еще никогда за прошедшие со дня получения метки полтора года.
И только слабый восторг, продолжающий выплескивать новые порции счастья в кровь, когда от Арман веяло болью, напоминал о том, что амок все еще рядом.
Внутри.
— Стоит начать с самых истоков, — Арман повернулась к Ноа. — С того, как они создали амоков.
Сдвинув брови, Лекс посмотрел сначала на одну, следом на другую, стремясь понять подоплеку их многозначительных взглядов. Арман будто молила о том, чтобы Ноа продолжила, но та молчала, небрежно стирая текущие по щекам слезы.
Кей тяжело вздохнул и, сбросив ноги со стола и протянув руку, коснулся девушки. Та резко дернулась, поворачиваясь к нему, а следом с нее постепенно начала слетать боль, слой за слоем.
Лекс уставился на их переплетенные пальцы, которые с каждым мгновением все ярче светились обвившими их нитями, и вернулся к их лицам. Дыхание девушки выравнивалось, пока ноздри Кея начинали все резче раздуваться, словно он не мог втянуть в себя ни капли кислорода.
Какого черта?
— Все началось в девяносто пятом году, — тихо начала повествование Ноа, кивнув Кею, и, повернувшись к нему корпусом, вложила вторую ладонь в его. — Мой клан со времен великого сожжения не контактировал с другими волшебниками. Мы жили изолированно, не следуя за стремительно меняющимся магическим миром, и хотели сохранить то, что смогли создать, полностью отвергнув любое использование темной магии. Наша магия не омрачена грязными оттенками, — улыбнувшись Кею, который стер слезу, прочертившую влажную дорожку по его щеке, она отняла руки и, тихо прошептав благодарность, посмотрела на Лекса. Подняла запястье, и с того начали сочиться нити, тут же преобразуясь в небольшую сферу тумана. — Покажешь?
Она бросила взгляд на Кея, и тот, положив ладонь на стол, кивнул.
— Будет больно, — предупредила Арман, прежде чем коснуться.
— Знаю.
Впервые с их «новой» встречи Лекс услышал хоть какие-то привычные эмоции, не показавшиеся странным искажением его старого друга. Тот больше не походил на разбитое зеркало, трещины которого ломали знакомый с детства образ.
Сейчас на лице Кея читалась боль. Сгусток страдания.