Но не вышло.
Единственное, чего Лекс по-настоящему боялся, — смерти. Смерть всегда выступала для него чем-то непредсказуемым. Логичный конец жизни — самое нелогичное, что существовало в мире. С детства, с того первого дня, который он не помнил, но в который начал осознавать себя отдельной личностью, Лекс до ужаса боялся умереть. Он даже себе не стремился объяснить такой иррациональный страх. Просто он всегда был внутри, сопровождая его при каждом принятом решении.
В последние годы Лексу казалось, что смерть идет по пятам, протягивая к нему костлявые ладони. Он чувствовал запах разложения, пропитавший его одежду и весь окружающий воздух, но, оборачиваясь, видел только пустоту и прошлое, остающееся за руинами разрушенных городов и изломанных человеческих судеб.
И, конечно, Лекс соврал бы, сказав, что не хочет продлить себе жизнь. Постоянная безысходность, с которой начинался и которой заканчивался каждый его день, не отвратила его от желания продолжать существовать в этом мире. Надежда на это постепенно тускнела, особенно после того, как Лекс потерял всех знакомых ему с младенчества людей, но все еще теплилась в глубинах его души. Так глубоко, что порой он почти о ней забывал, но она все еще существовала.
Надежда на будущее.
Лекс снова соврал бы, если бы ляпнул, что у него есть границы в том, на что он готов пойти ради выживания. Альтруизм никогда не становился приоритетом, да и эгоизм всегда перевешивал моральные принципы. При мыслях об оставшихся рядом с ним друзьях он задумывался о том, что мог бы пожертвовать собой ради них, но эти мысли были мимолетными.
Выживание, к его собственному омерзению, по-прежнему стояло в приоритете.
Лекс пытался понять, на что пошла Арман, чтобы сторговать себе тысячу дней, и, представляя самые худшие варианты, признавал, что принял бы каждый из них. Он согласился бы на сделку с тьмой, предложи та такой вариант.
На любую предложенную сделку.
— Если Бог есть, почему он допустил смерть папы? — вырвал его из отвратительных в своей низости мыслей громкий голос, озвучивший слишком серьезный для ребенка вопрос.
— Не знаю, Мия, — ответила Арман. — Но у него должна быть на все веская причина.
Только вынырнув из размышлений, Лекс понял, что Арман находится в непосредственной близости. Он нахмурился, стараясь понять все, что изменилось после того, как Ноа пропустила по его телу магию. Когда он прислушивался, он все еще улавливал шепот и инстинкты, принадлежащие темноте. Но сейчас Лекс мог от них абстрагироваться и перестать замечать, увлекшись чем-то иным. Амок не был в силах отодвинуть назад его приоритеты. Он мирно сидел внутри и «разговаривал» сам с собой, не навязывая видение мира.
Чертовски приятно ощущать себя кем-то отдельным. Лекс уже и забыл, каково чувствовать себя главным в собственном теле.
— Шейн говорит, что вера — полная херня, а если Бог есть, то он говнюк, — капризно заявила Мия.
— Шейн сам тот еще говнюк, — пробормотала Арман. Через мгновение молчания она продолжила немного испуганно: — Не говори при маме этих слов.
Лекс не сдержал мимолетной улыбки, которую тут же скрыл в сцепленных в замок пальцах. Слишком нормально это прозвучало.
— Что ты здесь делаешь? — возмущенно произнесла выросшая перед ним фигура Мии, подбоченившись и вперившись в него светло-голубыми глазами. — Это мое место!
Вставшая за ней Арман кивнула Кайлу, после чего тот сразу скрылся, и посмотрела на Лекса предостерегающе. Но тот не обратил внимания на вызов, отразившийся на дне ее зрачков, пристально рассматривая ярко-синюю косу, переброшенную через плечо стоящей перед ним девочки. Если бы не отличие в цвете радужки и не точное знание того, что Арман слишком молода для такого взрослого ребенка, выросшие перед ним силуэты больше напомнили бы семью, чем просто друзей или кто там они друг другу.
Лекс в очередной раз поразился тому, насколько же Арман выдающаяся. О том, что цвет ее волос обусловлен магическим вмешательством, он догадывался очень давно, но если такая иллюзия на волшебнике не требовала особого мастерства, то изменить облик лишенного удавалось лишь единицам. Их организм слишком сильно сопротивлялся магии. Говорили, что дело в различиях генетики и магия является рецессивным признаком, при очень удачных обстоятельствах заложившим род волшебников. Однако за всю историю гены не позволяли ни рождаться магам в смешанных парах, ни самой магии вмешиваться в организм лишенных. Лечебные намерения не давали никакого эффекта, мастера внушающей магии терпели поражение. Лишенные могли пить воссозданную из окружающей природы воду, обжигаться созданным магией огнем, но не получали что-то напрямую. Почти никогда.