Мать Гленис очень много усилий положила на то, чтобы вытащить Эстер из затяжной депрессии. Жаль, что ее действий хватило всего на шесть лет, после которых женщина не выдержала гнета реальности.
— Нам снова придется работать вместе… — осторожно проговорила Гленис, неловко теребя рукава ветровки.
— Нам впервые придется работать вместе, — поправила ее Кэли, намекая на то, что до нынешних времен они со свободными никогда по-настоящему не сотрудничали.
— Да, наверное, — тихо пробормотала Гленис, аккуратно ступая по пожелтевшей траве. Но следом с ее лица слетела вся растерянность, а голос стал бескомпромиссным: — Я хочу, чтобы ты посмотрела на Лекса трезво.
— Я смотрю на него трезво, — слукавила Кэли.
— Ложь тебе не идет, — Гленис недовольно цокнула языком. — Лекс хороший человек.
— Мне неважно, какой он человек, — она закатила глаза на наивность бывшей подруги. Им не нужно становиться с Двэйном друзьями, чтобы прикрывать друг другу спины. Для этого хватит и того, что они преследуют общую цель. — Союзники не всегда должны соответствовать нашему взгляду на мир.
— Ты сама понимаешь, что это работает не так. Не в вашем случае, — поучительно проговорила Гленис, не позволяя хоть как-то сгладить углы. — Ты умеешь бывать очень жестокой. И ты уже перегибала палку.
— Мальчик пожаловался? — Кэли не удержалась от язвительности, сразу поняв, в какой поступок ее тыкают носом.
— Из Лекса очень сложно вытянуть откровенность, и я всегда буду благодарна ему за то, что иногда он говорит о том, что у него болит, — Гленис заговорила еще жестче, демонстрируя раньше редко свойственную ей непреклонность. — Грязно отзываться о его матери было низко.
— Знаю, — процедила она краткий ответ и, спрятав руки в карманы куртки, сжала их в кулаки.
Во всех их взаимоотношениях с Двэйном, во всех сказанных ему словах она находила себе оправдания. Но был единственный поступок, о котором она все же по-настоящему пожалела. Тот поступок, приведший к появлению у нее нового шрама и полной изоляции от общества Двэйна, даже случайного, по требованию глав обеих общин.
И она сказала бы об этом Гленис, если бы могла произнести причины слов, ставших самыми отвратительными из всего, что она когда-либо говорила.
Но тогда пришлось бы упомянуть и то, что на протяжении всего того года она наблюдала за боевыми навыками Двэйна практически ежедневно — каждый раз, когда у нее появлялась возможность сделать это незаметно для окружающих. Пришлось бы признать вслух и то, что в те моменты, когда не видела его глаза и не отвлекалась на страх, искренне им восхищалась.
Как соперником, конечно же.
Пришлось бы остановиться и на том, что формирующаяся и становящаяся прочнее симпатия, — к сопернику, конечно же, — с каждым днем все больше злила, потому что отдавала кармическим наказанием за постоянно возникающее желание причинить боль.
И, самое главное: пришлось бы рассказать и о том, как в один ужасный день постоянное напряжение вылилось в сонные эротические образы, наложившиеся на привычный кошмар, и это стало худшей ночью в ее жизни. Пришлось бы заставлять себя озвучивать то, насколько этот кошмар напомнил ей о пережитой реальности и ввел ее в настолько паническое состояние, что мысль о повторении судьбы матери стала практически пророческой.
Пришлось бы признать, что только за счет слов, которые судя по полетевшей в нее магии, буквально разодрали Двэйну душу, она смогла вернуть хоть какой-то призрак контроля. Сам того не подозревая, адской болью и врученной ей в ладони возможностью ответить Двэйн вытащил ее из пропасти. Настолько глубокой, что без его помощи она, скорее всего, погребла бы себя под болью и воспоминаниями о прошлом навечно.
Кэли даже под страхом смерти не признала бы всего этого вслух.
— Я бы очень хотела, чтобы ты оставила прошлое прошлому, — потребовала Гленис безапелляционным тоном.
— Я постараюсь. Такой ответ тебя устроит?
— Лучше, чем ничего, — пожала плечами она и тяжело вздохнула. — Он правда лучше, чем ты думаешь. Гораздо лучше, чем ты когда-нибудь сможешь признать.
— А ты не очень лестно думаешь о моих мыслительных навыках, да? — Кэли усмехнулась на то, что оба ее старых друга почти идентично предполагали о том, что она будет вести себя точь-в-точь, как четыре года назад.
Хотя в этом все же была доля правды.
— О нет, напротив. В этом и проблема, — покачала головой Гленис. — Когда ребенок постоянно сомневается в чувствах матери, он усваивает эту модель поведения на всю жизнь. Он всегда критично относится к окружающим и ищет подвох. Ему нужны неопровержимые доказательства, чтобы довериться, а в твоем случае следует говорить еще и о педантичной дотошности…