Лекс не хотел проникаться тем, что ей пришлось пережить. Он не хотел знать эти ее секреты. Он не хотел видеть что-то настолько личное, потому что личное в мире, в котором все обезличено, слишком привлекательно. Перед искренностью среди постоянной лжи и злобы ты беззащитен. «Настоящее» в людях обезоруживает, и тогда, даже если не хочешь, начинает тлеть крохотный уголек доверия, затем тот обязательно разрастается, если этому благоволят ветра поступков.
Так все развивалось в группе Лекса. В самом начале он не собирался доверять Майлзу. Тогда это казалось утопией. Но выяснилось, что, когда твоя жизнь остается у тебя только потому, что ближний вовремя поднимает палочку, это способно изменить все мировоззрение в корне.
Лекс ценил то доверие, что воцарилось за годы в их группе, но ему не хотелось привыкать к кому-то еще.
Тем более к Арман.
С ней всегда было сложно, и то, как он воспринимал ее до того, как взбунтовался амок, казалось ему лучшим выходом. Пусть его все еще мутило от раздражения, оно выглядело гораздо привлекательнее того, что не давало Лексу покоя годы назад. Он очень хорошо помнил ту растерянность, что поджигала неприятие внутри. Арман никогда не изменяла себя, постоянно устраивая из каждого переброса словами яростное представление своей язвительности. Будто при любом, даже мимолетном контакте все ее предохранители сгорали, а внутренние рубильники слетали в положение «ненавидь».
Его не покидало ощущение несправедливости. Слишком сильно Арман напоминала тех людей, которые всегда складывали о нем мнение на основании его фамилии и тени, отброшенной предками на потомков. Немногие оценивали Лекса по его собственным поступкам и, увы, Арман так и не вошла в их число.
Но если все остальные боялись его отца и транслировали это на сына, она единственной постоянно купала его в искренней, ничем не прикрытой ненависти, что вгоняло в адское замешательство, которое, смешиваясь с мазохистским влечением в потемневший коктейль, превращало его жизнь в постоянное хождение по битому стеклу.
Сейчас, в противовес прошлому, ему было абсолютно плевать на то, что она о нем думает. Причины перестали казаться важными, и Лекс не хотел возвращения того ощущения растерянной несправедливости, которое до сих пор считал одним из самых неприятных в жизни.
Он хотел видеть в Арман исключительно сбрендившую дрянь, а не живого человека.
Однако на страницах, запомнивших ее страдания, хранилось и то, что могло его спасти. Приоритеты вновь выстраивались так, что ему приходилось идти против своих принципов.
Лекс шумно выдохнул и, открыв дневник, перелистнул полностью исписанные убористым почерком страницы. В начале блокнота виднелись обрывки вырванных на его глазах листов, встречающиеся и далее.
Лекс усмехнулся, проводя кончиками пальцев по остаткам того, что Арман не хотела ему показывать. Как бы она ни делала вид, что у нее все под контролем, ей явно тоже не нравилась сложившаяся между ними ситуация.
Пролистнув примерно две трети всех имеющихся в дневнике страниц, Лекс остановился, заметив, что аккуратный почерк Арман в один момент изменился. Буквы сменили цвет, стали менее четкими, местами практически неразличимыми. Предложения, очень длинные в самом начале дневника, превратились в обрывочные. Некоторые остались незаконченными, словно Арман теряла мысль прямо во время написания.
Нахмурившись, Лекс приблизил блокнот к глазам и провел ногтем по нацарапанным буквам, в приглушенном свете костров казавшимся черными. Но при ближайшем рассмотрении он обнаружил, что осыпавшаяся багровая крошка была не чернилами.
Все последние страницы оказались написаны кровью.
Лекс зацепился взглядом за несколько предложений, которые еще сильнее подкосили его уверенность.
Они не замолкают. Никогда не замолкают. Я теряю себя. Я начинаю с ними соглашаться и получать удовольствие. Сегодня я практически его задушила. Я почти выполнила обещание. Я наслаждалась процессом.
Я хочу, чтобы они замолчали. Я пойду на все, лишь бы только перестать слышать.
Я больше не могу.
Перелистнув несколько страниц назад, Лекс нашел одну из последних записей, выведенных чернилами, а не кровью, и погрузился в строки.
Я никогда не считала себя хорошим человеком. Наверное, мне и не суждено было им стать. Разве можно стать кем-то правильным, когда твоя семья веками оставляла за собой лишь черный след?