Наследственная магия определяет жизнь волшебника, но могут ли поступки предков определить то, кем становятся потомки? Насколько на мою судьбу повлияли судьбы моих родителей? Можно ли считать, что метки на моем теле стали своеобразным наказанием за то, что натворили они? Или все же это расплата за то, что успела сделать я?
Маркус считает, что я не изменилась. Он постоянно говорит продолжать бороться. Обещает, что справится со всем сам и однажды вытащит нас с Люси.
Но я чувствую, как все меняется. С каждой минутой шепот раздражает все меньше. Разговоры с ней перестают пугать. А ее предложения кажутся не такими уж и страшными. Совесть отмирает. Воспоминания о худших днях моей жизни становятся все навязчивее — я словно постоянно смотрю зацикленный фильм.
И главный антагонист в нем, увы, именно я.
Она постоянно напоминает о поступках, которые я надеялась однажды забыть, чтобы когда-нибудь начать жить по-настоящему. Она говорит, что я себя обманываю. Что я уже сделала слишком много для того, чтобы называть монстром ее.
Наверное, так и есть. Но я все еще помню, что раньше несмотря на то, что у меня были причины, у меня были и сомнения. Сейчас сомнений не осталось. Я все еще себя контролирую, но с каждым днем все меньше понимаю для чего. Боль на теле практически не утихает, и очередная месть перестает казаться чем-то страшным.
Маркус говорит, что это нормально. Что в наших условиях закономерно ненавидеть. Но как же страшно терять себя и становиться тем человеком, в которого надеялся никогда не превратиться.
Я все еще помню, что в шесть боялась монстров под кроватью. Они пугали каждую ночь, сливаясь с тенями и наступая из углов. Они клацали зубами и шептали о том, что заберут меня «домой». Наверное, их проецировало мое сознание после рассказов мамы.
Монстры боялись только папы. Он громко говорил им, что никогда меня не отдаст. Он убеждал меня, что угрозу представляют не те чудовища, которые могут прятаться под кроватью. Гораздо страшнее те, что разгуливают среди нас.
Я видела много монстров за свою жизнь. Я смотрела им в глаза. Я боялась. Я была слабее. Теперь встреться я с монстрами лицом к лицу, они забились бы под кровать к тем — воображаемым.
Потому что самым страшным чудовищем стала я.
Лекс поднял голову, находя в толпе людей Арман. Увиденное заставило его на мгновение затаить дыхание — настолько оно резонировало с тем, что он только что прочитал.
Запрокинув голову, Арман хохотала, пока Мия, навалившись на нее во все еще раскачивающемся гамаке, щекотала ее, пробравшись под расстегнутую куртку. Она пыталась увернуться от вертлявых пальцев девочки, но ограниченное пространство не позволяло ей избежать «пытки».
Стало тепло. Амок внутри заворочался, переходя почти на мурчание, и Лекс резко поднялся с верхней ступени лестницы. Скрывшись в доме, он прижался макушкой к прохладной двери и зажмурился.
Ни к чему хорошему это не приведет.
Глава 8
Лекс не мог сказать, что когда-либо критично воспринимал пунктуальность людей, но то, что Арман опаздывает уже на непозволительно долгие десяток минут, злило. Он мерил поляну широкими шагами, лавируя между крупными камнями, складывающимися в чем-то напоминающую разрушенный Стоунхендж инсталляцию, и тихо ругался себе под нос, награждая девчонку всеми самыми нелестными характеристиками, которые только успел изучить за годы своего существования.
Ему хотелось бы свалить все на амока, распространяющего намеки недовольства от такого демонстративного пренебрежения, вот только ему все еще очень просто удавалось отделять свои эмоции от чужих, и чертова злость, призывающая высказать все, что думает, шла от него самого.
Пока Арман просто его раздражала — почти незаметно, словно по инерции, — или бесила до такой степени, что ее хотелось прикончить, было гораздо проще. Это казалось логичным.
В данном моменте, в этой секунде Лекс не видел никакой логики. Арман просто бесила его тем, что опаздывает. Примитивное человеческое чувство, не затуманивающее сознание, не заставляющее вспомнить какое-нибудь экстравагантное намерение из набора самых темных его умений. Просто вызывающее желание выпалить то, что она чрезмерно много о себе возомнила, решив, что может заставлять его ждать.
Слишком нормальное, совершенно не подходящее ни к ситуации, ни к ее участникам.
Наконец почувствовав хлынувшее по сосудам предвкушение и обернувшись по направлению к зовущему ближе злу, Лекс с замиранием сердца ждал, что на него вместе с этим обрушится и цунами требующей выхода наружу ярости, но почти ничего не изменилось. Ему все так же всего лишь хотелось высказать свое недовольство, которое вздернулось чуть выше только потому, что амоку пришло в голову порадоваться появлению Арман.